— Когда я закончил, Валерий Тимофеевич машинально достал из ящика стола пачку сигарет. Я отметил, что один из вершителей судеб столицы нашей Родины, города-героя Москвы, в отличие от простых горожан, курит не «Союз-Аполлон» или какие-то другие советские сигареты, и даже не «Родопи» производства братской Болгарии, а «Житан».Сайкин молчал достаточно долго, а потом заговорил:

— Хорошо, я тебя услышал. Честно признайся, готовил речь или нет?

— Честно? Нет. Это экспромт.

— Да ты, оказывается, талантливый оратор, Слав, — усмехнулся он. — Экспромт у тебя получился хороший, и, надо сказать, убедительный. И как ты меня подковырнул, воспользовался моими же словами и их же против меня повернул. Но в логике тебе не откажешь. И знаешь что? — Он замолчал, тщательно раздавил бычок в пепельнице, а потом, внимательно глядя мне в глаза поверх очков, сказал: — А ты прав. И я постараюсь, вернее, даже не постараюсь, а помогу. И у меня действительно есть для этого рычаги. И тебе очень повезло, что я сегодня ужинаю с Григорием Васильевичем Романовым.

— Валерий Тимофеевич, вы что, хотите этот вопрос обсудить лично с генсеком? — не веря своим ушам, переспросил я.

— Ну а что? Почему и не задать вопрос Григорию Васильевичу? Тем более что выступление советских спортсменов на высоком уровне очень сильно влияет на… моральные… очень сильно влияет на наших с тобой соотечественников. Вон как мой ЗИЛ выдавал рекорды производительности после ваших, старпеда… после твоих, старпеда, побед. Что ни смена — то подвиги в стиле Стаханова. Так что в успехе на чемпионате мира в Мексике Григорий Васильевич тоже заинтересован. Да и я тебе так скажу, что твердолобым консерватором его называют на самом деле зря. Когда нужно, Романов умеет слушать и прислушиваться к тому, что ему говорят.

— Зенитовцы, ты говоришь, ещё не подписали письмо?

— Нет. Но мужики, — я посмотрел на часы, — летят из Ленинграда, чтобы это сделать.

— Ага. Так… Знаешь, как мы с тобой поступим? Ты во «Шереметьево» поедешь не на своём «Опельке», а на одной из машин Моссовета. Знаешь, как мы с тобой поступим? Ты едешь своим ходом в «Шереметьево», а я за тобой пошлю своего водителя на моей служебной машине. И ты письмо это отдай сразу ему, когда Желудков и остальные его подпишут. И с этим письмом я пойду к Романову. Как-никак он сам из Ленинграда, и то, что ленинградские футболисты тоже присоединились к остальным игрокам сборной, для Романова что-то да может значить. Это будет моим дополнительным аргументом.

— А ты после аэропорта поезжай домой и сиди на телефоне, жди звонка. Я тебе, Слав, в любом случае позвоню, какой бы ни был результат. Но если будет дано добро, чтобы этому письму был дан ход, то я его передам в «Московский комсомолец», как ты и хочешь. Притом сделаю это лично. Телефон главного редактора у меня есть, как рабочий так и домашний. После ужина с Романовым заеду к нему сам. А завтра ты сам поедешь в редакцию на разговор с Трахтенбергом. Он же там начальник отдела, начальник спортивного отдела?