Я коротко пересказал графу суть происшествия: медленно ползущая пролетка, темная фигура в ней, блеск металла. Кокорев, сидя в кресле, не преминул украсить мой рассказ несколькими крепкими, но, надо признать, вполне подходящими ситуации выражениями.

— Скверная история, господа! Но ничего. Мы будем действовать на опережение!

Он подошел к письменному столу, взял золотое, на коралловом черенке перо и, обмакнув его в чернильницу, быстро набросал несколько строк на плотном листе с гербовым тиснением.

— Я сейчас же отправлю это не в полицейскую часть, а прямиком к князю Долгорукову, в Третье отделение. Это дело должно быть немедленно изъято из ведения полиции и принято к производству жандармским корпусом. Тут пахнет не уличным разбоем, а большой политикой!

Он дернул витой шнурок звонка и протянул записку бесшумно вошедшему лакею.

— К его сиятельству князю Долгорукову на Фонтанку. Срочно! Передать лично в руки дежурному адъютанту. Лети стрелой!

Пока лакей мчался выполнять поручение, благо бежать ему было недалеко, граф открыл резной шкафчик и, достав пузатую бутылку французского коньяка и три тонкостенных бокала, водрузил их перед носом купца.

— Это вам не повредит, господа. Выпейте для успокоения нервов, а затем рассказывайте. Все с самого начала!

— Они не ожидали отпора, — заметил граф, задумчиво вертя в руках бокал и глядя на игру света в янтарной жидкости. — Они рассчитывали на легкую добычу, а вместо этого убийца получил пулю. Ведь вы ранили его, господин Тарановский?

— Не могу сказать с уверенностью, ваше сиятельство, — честно ответил я. — На мостовой видна кровь, очевидно, я попал, но насколько тяжело он ранен — понять невозможно. Все произошло в одно мгновение!

— Жаль, — протянул Неклюдов. — Раненый душегуб — лучшая улика. Но и так неплохо: теперь они знают, что вы не овца, идущая на заклание.

На улице раздались звонкое цоканье копыт и грохот подъезжающего экипажа. Из окна я увидел, как к месту событий подкатила еще одна пролетка, но уже полицейская, запряженная парой казенных лошадей. Из нее вышли двое: один в форме пристава, высокий, с рыжеватыми бакенбардами, второй — в штатском, так что ошибиться было невозможно — это сыщик. Они начали методично опрашивать свидетелей. Швейцар, завидев начальство, вытянулся за струнку и пристроил руку на окне графского особняка.

— Сейчас явятся, — констатировал я, отходя от окна.

И действительно, через пять минут в дверях кабинета показался пристав. Он вошел с самым почтительным видом, сняв форменную фуражку, и нижайше поклонился сначала графу, а затем, за компанию, и нам с Кокоревым.