Рыхлый лишь пожал плечами.

— Как скажешь, я просто хотел как лучше. Открывай рот.

— Знаю, — чуть смягчившимся голосом сказал Грэм.

Я молча пододвинул второй табурет, присел рядом с дедом и положил ладонь ему на плечо.

— Я помогу, — тихо сказал я и пустил тонкий, но плотный ручеек живы в его тело.

Лишним не будет.

Грэм запрокинул голову и открыл рот. Рыхлый, действуя на удивление ловко и быстро, протолкнул крупную плакальщицу внутрь. Грэм судорожно сглотнул. Его кадык дернулся.

Рыхлый тут же сел напротив, положил руки на колени и полностью закрыл глаза. Его дыхание замедлилось. Я знал, что сейчас происходит: он погрузил свое сознание прямо в эту пиявку, управляя ею изнутри, направляя ее сквозь пищевод прямо к черной хвори. Сейчас нельзя было ему мешать.

Где-то секунд через десять он заговорил.

— Есть, — глухо произнес Рыхлый, не открывая глаз. — Нащупал ближайшее место. Начинаю.

Как только он произнес это, тело Грэма натянулось, как тетива лука. Его огромные ладони впились в края табурета так, что дерево жалобно затрещало. Пальцы побелели, костяшки хрустнули. Старик не издал ни звука, но я понимал — ему сейчас адски больно.

Очевидно, пиявка начала откачивать черную хворь.

Но тяжело было не только Грэму.

Я перевел взгляд на Рыхлого. Гнилодарец плотно стиснул челюсти. По его бледному лбу пролегла глубокая морщина, а вниз скатилась первая крупная капля пота.

— Тяжелее, чем просто черная жива… — процедил он сквозь зубы. — Она сопротивляется, цепляется за плоть, не хочет перелазить в мою пиявку. В Грэме ей лучше и она это понимает.

Да уж. Я как раз таки думал, что черная хворь как в случае, когда Гнус и Лира откачивали ее живососами, довольно легко «выйдет», но либо за это время что-то изменилось, либо живососы были просто более «присопобслены» к откачке всякой дряни. Кстати, эти существа в любом случае могут быть полезными. Я даже не задумывался, что остатки черного тумана, — те, что глубоко въелись, — можно попытаться откачать живососоами. Впрочем, другое дело, что в случае поверхностных ран, — которые были у гнилодарцев, выбравшихся из черного тумана, — мы справились и без них.

Рыхлый продолжал и каждая секунда тянулась долго, особенно для Грэма. А мне…мне было больно смотреть на старика, но увы, только так можно вытащить то, что засело у него внутри.

Наконец, спустя две минуты, Грэм резко наклонился вперед и с хриплым кашлем выплюнул пиявку.

Она шлепнулась на деревянный пол и поползла к Рыхлому, который тут же открыл глаза и подхватил ее щипцами, но не спешил бросать ее в очаг. Он замер, пристально глядя на извивающуюся плакальщицу.