В первый день я применил «Стиль Буревестника». Сконцентрированный до предела электрический разряд сорвался с кончика меча и ударил в купол. Фиолетовая поверхность пошла бешеной рябью, выбросив сноп ослепительных искр, и воздух наполнился запахом озона. Защита выдержала, но гул магических генераторов внутри города стал слышен даже снаружи, превратившись в натужный вой. Смех на стенах мгновенно поутих.

На второй день я ударил абсолютным холодом «Стиля Морозного Предела». Фиолетовая поверхность в точке удара мгновенно побелела и покрылась толстым слоем инея, став хрупкой, как дешевое стекло. Когда я легонько постучал по ней рукоятью меча, по магической ткани побежала зловещая сетка трещин, которая затянулась лишь спустя несколько долгих, мучительных для наблюдателей секунд.

На третий день я использовал грубую, всесокрушающую кинетическую мощь «Стиля Рассекающей Горы». Удар был такой чудовищной силы, что скальная порода под моими ногами просела на полметра, а купол прогнулся внутрь, как резиновая мембрана, едва не лопнув от перенапряжения. Ближайшие к стене здания внутри города тряхнуло так, что с крыш градом посыпалась черепица, а в окнах полопались стекла.

Я искал узлы напряжения, стыки магических потоков, зоны замедленной регенерации. Я видел структуру их защиты насквозь и с каждым днем давал им понять это всё отчетливее. От этого защитники становились всё тише и бледнее. Они начали осознавать, что их хваленая неуязвимость — лишь хрупкая иллюзия, и что за стеной стоит хищник высшего порядка, который просто выбирает, с какой стороны начать трапезу, наслаждаясь их страхом.

На десятый день я подошел к куполу и просто приложил к нему ладонь, используя тончайшую технику «Стойки Пустого Клинка». Я направил свою внутреннюю энергию внутрь их защитного контура, нащупал ключевые управляющие потоки и резко дернул их, нарушая гармонию. Купол мигнул, на мгновение исчезнув и открыв чистое небо над городом, а затем восстановился с натужным, истеричным воем перегруженных систем. Я убрал руку и улыбнулся наблюдателям на стене самой вежливой и самой страшной из своих улыбок.

Я видел их лица в бинокль. Там больше не было ни капли бравады или надежды. Там поселился лишь липкий, холодный, парализующий волю страх. Они поняли, что я могу войти в любой момент, когда захочу, и единственная причина, по которой я этого еще не сделал — мое собственное желание поиграть с ними, как кот с полудохлой мышью.

— Они созрели, — сказал я, возвращаясь в лагерь, где меня ждала Касс с горячим чаем. — Еще пара дней, и они сделают ошибку.