Закончив разговор со смотрителем, я сразу направился к машине — не терпелось взглянуть, что же он такое нашел. Глеб, собиравшийся в клуб, тоже сдвинул планы и вызвался со мной.

— Обожаю подарки, — заявил он, заводя двигатель.

Ну, подарки — это громко сказано. Обычно мне там ничего не перепадало. Каждый год, когда я еще жил в столице, в день моего рождения у нас с отцом была одна странная традиция. После заката, когда Летний сад закрывался для посетителей, он приводил меня туда. Смотритель со вздохом открывал нам ворота — а какие у него были варианты? — и пока я бегал среди пустых аллей, отец обходил одну и на скамейке всегда находил какой-то конверт и тут же его прятал.

— А что там? — спрашивал я.

— Не для тебя, — лаконично отрезал он.

Однажды, когда я был постарше — в последний год перед смертью деда, — я таки добежал до скамейки первым и схватил конверт. На белоснежной бумаге аккуратным почерком было выведено «для Константина Павловского». Но стоило мне попытаться развернуть письмо, как быстрым шагом подошел отец, дал мне по рукам и отобрал конверт.

— Не для тебя, — привычно заявил он.

— Но там написано мое имя.

— Не для тебя, — повторил отец и спрятал послание к себе.

И ни одно из этих писем, к слову говоря, в ящике его стола я не нашел. Сжег он их, выбросил, порвал? Ну, конечно, зачем хранить — они же все были адресованы не ему, а мне. А единственное ему, написанное тем же почерком — то самое, где некая М просила его позаботиться о сыне, — он отдал на хранение барону Ольховскому.

Однако странно, что смотритель позвонил сейчас — до дня рождения еще пара недель.

Проехав по Невскому проспекту, мы обогнули сверкающее в темноте силовое поле Зимнего дворца и наконец припарковались неподалеку от Летнего сада. Смотритель, благообразный старичок с клиновидной бородкой, без лишних вопросов, лишь взглянув на мою печатку, отворил нам ворота и с явным облегчением пропустил на территорию. Сообщив, что посылку трогать не рискнул, он остался в своей сторожке, мы же с Глебом отправились на нужную аллею, которую я отлично помнил.

Вокруг было темно, тихо и пусто — лишь статуи светлыми пятнами выделялись среди густой зелени. На скамейке в самом центре обнаружилась довольно вместительная светлая коробка, к которой сверху была прикреплена записка «для мессира Павловского». Правда, текст был напечатан, а не написан от руки. Но кто знает, какие у них там завелись традиции, пока я столько лет жил в деревне.

На вес находка оказалась очень легкой — по ощущениям, вообще пустой. Оторвав записку и полосу скотча, я развернул картонные створки, и, словно в нетерпении, из коробки вырвался черный воздушный шарик и полетел в темное небо, стремительно сливаясь с ним. В тот же миг за спиной раздался сухой зловещий скрежет — и мраморная статуя, как оживший голем, сошла прямо к нам с постамента. А затем с диким скрежетом еще одна и еще — и так по всей аллее, пока не спустились все. Следом эти произведения античного искусства удивительно прытко для тех, кто только научился ходить, направились к нам, отрезая от выхода своими массивными телами и глядя пустыми глазницами.