Надо было сразу догадаться, что день будет плохой. Разбудил меня звонок: Василиса. Обрадовала, что «очень продвинулась»: ей пришел обнадеживающий ответ из Барнаульского архива, там прощупывается важная зацепка. «Здорово», — крикнул я и тут же сообщил ей, что стою голый на холодном полу перед душевой кабиной. «Я еще позвоню», — сказала она. Когда я в самом деле начал раздеваться, чтобы забраться под душ, позвонил Савушка. «Слушай, дурак, приезжай!» Он рассказал, что сидит сейчас на бережке, вода как стекло, солнце только-только показалось, тишина, птаха чирикнула — рай! «Приезжай, чего ты там в своей Москве, одни кирпичи в асфальте». — «Приеду, приеду». — «Да врешь ты все». Он бросил трубку, как будто обиделся, хотя такой разговор происходил у нас уже, наверно, в сотый раз.
«Бог любит троицу», — говорила моя неверующая мама и была права: третья радость ждала меня уже на улице.
Он увидел меня раньше, чем я его, от встречи было не увернуться. Он приветственно вскинул трость и стал призывно работать ею и левой рукой: скорей ко мне, как я рад тебя видеть!
Удивительный человек Ипполит Игнатьевич: тридцать лет убежден, что я отношусь к нему с глубочайшим уважением и готов ради него на любые подвиги. Он стоял рядом с мертвой клумбой посреди двора. К этой же клумбе через несколько минут моя бывшая сожительница Нина — существо, когда-то мною страстно любимое, потом глубоко мною ненавидимое, а теперь мне безразличное — доставит девочку Майю. Якобы мою дочь.
Не клумба, а лобное место.
Я подошел, старательно подавляя нарастающее раздражение. Ипполита Игнатьевича нельзя было обижать, у него большое горе — пару недель назад во время их с женой загородной прогулки пьяный милиционер сбил своим джипом насмерть его жену, Анну Ивановну.
— Женя, вы должны мне помочь.
Он был непохож на себя, хотя внешне и не изменился. Длинная, худая фигура с седой головой прямо-таки сотрясалась от нервной лихорадки. Таким я его не видел даже сразу после трагедии. Сдержанный, никогда не теряющий самообладания счетовод на пенсии. Страшно экономный и аккуратный: одежда на нем старела не изнашиваясь. Он был чистоплотен, причем не столько из гигиенических, сколько из идейных соображений: в жизни не взял чужой копейки, грязь считал чем-то ему не принадлежащим и поэтому ее избегал. Дикая, нелепая смерть супруги его не сломала — просто еще более морально подсушила. Ни инфаркта, ни запоя. Так, я думал, и побредет он безропотно дальше, только уже без своей Ивановны. А тут такое хождение ходуном.
— А в чем дело?