Кормили тут, впрочем, не слишком шикарно. С едой дела обстояли примерно так, как в незабвенной «Ромашке» на Планерной — дома всяко лучше, но под пиво сойдет. Здесь вместо пива было шампанское, которое расторопные официанты подливали регулярно — видимо, они тоже понимали недостатки кухни своего заведения. Впрочем, насколько я помнил, готовили все блюда где-то на поверхности, а сюда доставляли на том же лифте, что и экскурсантов.

Но вид из панорамных окон искупал все неудобства. Просматривалась вся Москва… точнее, не вся, конечно, но заметная её часть. К тому же погода была хорошей, видимость — приличной, ну а еда… мы же сюда не поесть забрались, а отпраздновать окончание наших сессий. Ну и просто испытать что-то новое. Я на «Седьмое небо» так ни разу и не попал, и Алла тут тоже ещё не была. Конечно, ей могло понравиться, но, кажется, у неё открылась акрофобия в легкой форме, так что, возможно, здесь мы больше не появимся.

* * *

Сессии мы закрыли на все пятерки — у Аллы так и должно было быть, а меня прямо-таки распирало от чувства гордости. Конечно, на отдельных экзаменах я нещадно мухлевал, пользуясь своим послезнанием, но с физикой и алгеброй никакой мухлеж помочь не мог — даже с остатками давно, как я думал, забытых знаний сорокалетней давности мне приходилось открывать учебники и конспекты и тупо зубрить, продираясь через весь первый курс.

Больше всего моей «пятерке» по алгебре удивилась, кажется, Рыбка. Но я правильно решил обе задачи и очень достойно ответил на устный вопрос, а она не стала меня топить, задавая дополнительные задания. Я посчитал это подарком, сделанным к нашему расставанию — со второго курса алгебры у заборостроителей не было. Впрочем, если моя авантюра по переводу в другой институт сработает, то возможно всё — но госпожи Фишерман там точно не будет.

Проще всего было с английским. Правда, язык я знал не слишком хорошо — если сравнивать с той же Аллой. Но я достаточно хорошо понимал английскую речь, мог переводить с листа, почти не заглядывая в словарь, да и сам говорил неплохо и бегло, хотя и с жутким рязанским акцентом. Впрочем, английский для советских вузов представлял собой разновидность пиджина с турецких рынков — с некоторыми особенностями, на которые я мудро решил не обращать внимания.

Для меня было загадкой, зачем студентов-заборостроителей учат языку вероятного противника и отводят под это целых два курса. Лишь в аспирантуре мне разок потребовалось перевести одну статью из западного журнала. Но она касалась моей темы очень условно, да к тому же была на французском, поскольку англоязычные ученые это направление давно забросили.