стоим на месте, плывя, как пробки по течению. — Как тебя зовут? Я смотрю на него, немного задерживая взгляд. Он довольно симпатичный парень. Одет со вкусом. Брендовые кроссовки, брендовая футболка. Густая шевелюра, почти афро-прическа, но на лице цвета кухонной раковины. Бледно-белый, или, скорее, робко-белый. Лицо милого парня, у которого никогда не было проблем, идеалиста, который много читал и мало жил, обремененного своими убеждениями, но готового оставить их в гардеробе — ведь никто не владеет истиной, все равны, сестры и братья. Только вот этот кудрявый химик-физик не смотрит на меня так, будто я его младшая сестра. Не дождавшись ответа на свой первый вопрос, он осмеливается задать второй. — Мы ещё увидимся? Ты будешь завтра на общем собрании? Я отпускаю его руку. Участники демонстрации продолжают расходиться вокруг нас. Я притворяюсь птичкой, которая вот-вот улетит. — Пока не знаю… Он вдруг принимает серьёзный вид. — Надеюсь. Каждый голос имеет значение. Очень серьёзно. — Важно, чтобы мы все были солидарны. Как будто от этого зависит судьба мира. — Никогда не знаешь, что может случиться, — утверждает он. — Май 68-го начался именно так. С какого-то ничтожного митинга. Представляешь, если бы это повторилось? И что в Руане мы были первыми? Я догадываюсь, что он не верит ни единому слову из того, что говорит. Забастовка в университете, отказ возобновить занятия в начале семестра из-за этой истории с 12 миллионами — это просто способ продлить каникулы, повеселиться, втянуться в приключение, которое является частью студенческого фольклора. И познакомиться с кем-нибудь. С симпатичными людьми. На факультете естественных наук 90 % парней, на гуманитарном — 90 % девушек, как бы мы узнали друг друга без всей этой суматохи? — Я подумаю. Он смотрит, как я ухожу, застыв, словно статуя. Последние демонстранты проходят мимо него, словно капли дождя, на которые ему наплевать. Я удаляюсь и знаю, что его взгляд не отрывается от меня. Что он следит за вихрем моих волос, развевающихся на ветру и едва удерживаемых индийским шарфом, за танцем моей груди под богемным свитером, за волнами моей крестьянской юбки, облегающей бедра. Я знаю, что стала красивой. Я знаю, что стала объектом мужского вожделения. Особенно для тех, кто из хороших семей, немного зажатых, чуть-чуть слишком хорошо одетых. Я знаю, что от меня исходит что-то естественное, неукротимое, чересчур радостное, что скрывает трещину. Мужчины без ума от таких ран, когда они прячутся в внутри красивого тела, за милой