— Почему ты и решил к нему зайти, — заканчивает за меня отец. — Все так. Но есть кое-что о чем знают очень и очень немногие. Последние несколько месяцев он отошел от дел. Передал операционное управление своим замам. А сам… — отец пожимает плечами. — По слухам, занимается чем-то странным.
— Уж не об эзотерике ли речь? — говорю я, чтобы дать понять, что и про это я в курсе.
— Да, но… — он щелкает пальцами, подбирая слова, — Рустамов всегда был склонен к эзотерике. Астрология. Нумерология. Это ни для кого не секрет. Только вот отказ от ведения всех дел плюс общение исключительно с его так называемом «магическим кругом» уже попахивает некоторым психическим нездоровьем.
Я вспоминаю Владилена — спокойного, уверенного. И наши с ним встречи. Вот уж кто не похож на сумасшедшего, так это Владилен Айнурович.
— То есть ты хочешь сказать, — начинаю я медленно, — что я заключил сделку, а ты теперь советуешь от всего отказаться? После того как у меня наконец-то что-то получилось?
— Я не говорю «отказывайся», — отвечает он тихо. — Я говорю «подумай». Подумай хорошенько, прежде чем подписывать что-то. А еще лучше — покажи мне документы. Я посмотрю. Посоветую.
— Ты думаешь, что я сам не справлюсь, — говорю я. — Ты хочешь меня контролировать.
— Нет! Совсем нет. Я… я беспокоюсь.
Я удивленно таращу глаза. Он? Беспокоится?
— Владилен Рустамов — влиятельный человек, Игорь, — говорит он наконец. — У него есть власть. И… странные наклонности. Все вместе это дурно пахнет.
— Странные наклонности?
— А разве верить в то, во что верит он не странно?
— Понятно. Я подумаю, — говорю я, поднимаясь.
Он сидит молча. Не пытается остановить. Не просит остаться.
Я иду к двери. У порога останавливаюсь.
— Пап, — говорю я, не оборачиваясь.
— Да?
— Мама… она верила в приметы. Помнишь? Ворона на подоконнике — к гостям. Разбитое зеркало — к несчастью. Ты всегда смеялся.
Он молчит.
— Но когда она умерла… ты неделю не выходил из кабинета. А потом приказал убрать все зеркала в доме. На месяц.
Я оборачиваюсь. В его глазах — боль. Старая, залеченная, но не исчезнувшая.
— Ты тоже веришь в свое, пап, — говорю я. — Просто называешь это иначе.
Глава 25
АННА
Сумерки ложатся на подоконник серой ватой. Я сижу на нем уже час — или два? Время расплылось, как чернила в воде.
Весь день я проваливалась в сон. Не засыпала — проваливалась. Как в яму без дна. Стоило закрыть глаза — и я уже падаю. Без снов. Без образов. Только темнота. Густая, вязкая, как смола. Я просыпалась от собственного дыхания — рваного, поверхностного — и снова пила отвар. И снова проваливалась. Три часа дня. Пять вечера. Семь. Время расплывалось, как чернила на мокрой бумаге. Я не ела. Не пила воды. Только этот отвар. Он и есть вода теперь. И еда. И воздух.