И отмазка у такого солдата простая — господин лейтенант приказал. Оберфельдфебель, гауптман, обер-лейтенант — нужное подчеркнуть.

Простые каратели вообще не издеваются над людьми — об издевательствах и речи никакой нет. Садистов это не касается, но их даже в карательных батальонах сторо́нятся. В основной своей массе солдаты карательных батальонов выполняют такой же приказ, а сам приказ до изумления простой: уничтожить. И уничтожают всю деревню: женщин, детей, стариков, редких мужиков, если остались.

Грабежи — это уже вторично. Германия занимается планомерными грабежами на государственном уровне, выметая из захваченных стран все, до чего может дотянуться. И такое на всех оккупированных территориях и в течение всей этой войны. Там, куда не добираются каратели, развлекаются полицаи и фельджандармы из орсткомендатур, выгребая из подвалов даже гнилую картошку. Хотя откуда там на третий год войны картошка, да еще и гнилая?

План «Ост» выглядит именно так и никак иначе. Концлагеря и гетто — это уже второй этап этого плана. Более чудовищно планомерный, но второй, а первый — это уничтожение недочеловеков прямо в местах их проживания.

Цыган, к примеру, до концлагерей почти никогда не довозят — прямо на месте расстреливают. Даже не семьями — таборами. Их ведь полно было и в Болгарии, и в Румынии, и в Бессарабии, и в/на Украине, но в нашем времени никто и никогда почему-то не вспоминал, что цыган в Германии первыми под нож пустили. Даже раньше евреев, но вместе с душевнобольными и коммунистами.

Все это не может не изменить психику. От таких обыденных зверств невозможно остаться прежним. Вот и я, и все, кто рядом со мной воевал, изменились, и это непреложный и необратимый факт.

Вы тоже изменитесь — кто-то раньше, кто-то после всех. Хотите вы этого или нет, но так будет и дальше, и до какого предела мы все доизменяемся, одному богу известно.

«Лис»

Всю дорогу обратно в Хельсинки я крутил в голове свой последний разговор с «Егерем», так поразивший меня. Мы действительно изменились. Мгновенно и неизменно, и я, наверное, позже всех. Только в совсем недавно разблокированном Ленинграде — в моем родном городе — у меня сдвинулась та самая внутренняя планка, о которой говорил «Егерь». Сдвинулась и намертво зафиксировалась в положении: «уничтожать». Уничтожать любыми доступными нам способами, и все равно, что обо мне подумают мои современники и потомки. Мне абсолютно все равно.

Видимо, поэтому «Лето» — веселый в компаниях и добродушный по жизни молодой мужчина, никогда в жестокости не замеченный, — в Ленинграде просто-напросто сорвался с катушек. Про «Багги» можно и не говорить. Первая же смирновская попытка не пустить его за линию фронта закончилась категоричным заявлением «Багги», что он уйдет с концами и самостоятельно будет работать так, как умеет.