за казармами батальона. Я запер свое оружие в оружейке, но оставил кобуру на бедре, чтобы скрыть кровавое пятно от мальчика в Калат-Сикаре. Люди махали плакатами и приветствовали нас, а мы играли роль возвратившихся героев. Сержант Патрик стоял тихо, в стороне от толпы, одетый в накрахмаленную камуфляжную форму и ботинки, которые он надел впервые за два месяца. Надел, несмотря на боль, потому что он считал правильным встречать взвод в надлежащей форме. Мы все обнимали его, вместе с нашими матерями, отцами, женами и подругами, потому что он был семьей. ***** В ту ночь в гостиничном номере я чувствовал себя одиноким — не было шума радиоприемника, не было звезд над головой, не было морских пехотинцев, стоящих на страже рядом со мной. Спал я по два часа. До рассвета я проснулся и принял второй душ за ночь, — просто потому что мог это сделать. Из зеркала в ванной на меня смотрело темно-коричневое от загара лицо. Я увидел морщины на лбу, которых раньше не замечал. У меня на шее на петле из паракорда все еще висела подкова. Я снял ее впервые с Рождества. Иллюзии нормальной жизни продолжались, когда я вернулся к своей повседневной рутине. По дороге на службу я остановился, чтобы выпить кофе; застрял в пробке и зашел в продуктовый магазин, чтобы пополнить свой холодильник. Простые удобства жизни наполняли меня такой благодарностью, что я почти не вспоминал о войне. Возвращение прошло незаметно. Иногда мне казалось, что четырехмесячный перерыв был сном, который я мог просто забыть. Но понемногу мелочи возвращали меня в реальность. В субботу днем мой друг, морской пехотинец, который не был в Ираке, пригласил меня пострелять по тарелкам на стрельбище в Кэмп-Пендлтоне. Я согласился «на автомате», даже не задумавшись, но потом заметил, что он смотрит на меня, когда мы ехали по шоссе. Наконец он заговорил. — Что ты, черт возьми, делаешь? Оказалось, что я беспорядочно виляю под путепроводами. В Ираке это затрудняло людям, находившимся наверху, забрасывать «Хаммеры» ручными гранатами. — Извини. Даже не обратил внимания. Когда мы добрались до стрельбища, я встал на линию огня с ружьем и сумкой с патронами — и вдруг потерял всякий интерес к стрельбе по тарелкам. Последний раз я стрелял из оружия незадолго до полуночи 1-го апреля, на шоссе к северу от Эль-Хая. Я оценивал людей на улице с головы до ног, выискивая характерные выпуклости от пистолета или бомбы. Отсутствие повязки и пакета для капельницы рядом вызывало у меня смутное беспокойство. Я поглощал каждую новость о людях,