— После того как прочла. И ничего не понимаю. Это мама тебя заставила его написать?

— Я должен сказать. Сейчас. Потому что во второй раз у меня может не хватить духу. Ты должна знать, почему все стало так трудно. Это не политика. Вернее, не только политика. Это… — он задержал дыхание и ненадолго закрыл глаза. — Моя семья полагает, что ты больна. Что ты носишь болезнь в крови. Ту, от которой умер твой дядя Леопольд и твой брат. Малокровие. Они боятся, что наши сыновья могут родиться с этим, а наших дочерей из-за подозрений никто не станет брать замуж. Их пугает одна мысль о том, что наследник русского престола может умереть от царапины.

Он выпалил это и замер, боясь взглянуть на нее.

Она не отвечала.

Было тихо. Если не считать звуков природы и далекого смеха какой-то незнакомой компании.

— Алиса… — тихо произнес Николай, поднимая на нее глаза. — Ты сердишься?

— Нет, — ответила она, но тональность была такая, что сомнений в изрядной злости не возникало. — Твоя семья считает меня больной. И ты тоже?

— Я в это не верю! — быстро и горячо произнес Николай. — Слышишь? Не верю! Ты здорова!

— А если нет?

— Даже если так — это ничего не меняет. Для меня.

Алиса подняла вуаль.

Глаза у нее были сухие и очень серьезные. Минуту она помолчала, после чего спросила:

— И что же нам делать, Ники?

Николай открыл было рот, чтобы сказать свое привычное «нужно подождать». Но осекся, не произнеся ни звука. Потому что перед его глазами вдруг встал Жорж.

Мама с самого его возвращения с Кавказа ставила брата в пример. Часто. Слишком часто. Он, Николай лишь терпел это, кивал и улыбался. Злился. Нередко сильно. Раздражаясь тому, что его старания не находят признания. Но… сейчас задался неожиданным для себя вопросом: что бы сделал Жорж?

Ему казалось, что брат творил все, что хотел.

Чудил на всю империю.

Гонял на этих громыхающих моторных колясках под окнами отца. Стрелял по картам на приемах дяди. Давал интервью, от которых у половины Петербурга делались нервические припадки. Спал с кем попало. Позволяя себе задирать юбки даже чокнутым поэтессам, от которых все вокруг шарахались.

И что же?

А ничего.

Папа ворчал, мама воздыхала, и оба смотрели на него с плохо скрываемой гордостью. Лишь изредка вспыхивая раздражением, когда он вытворял что-то особенно рьяное. Но ему все сходило с рук. Вот буквально — все.

Бисмарк же, как ему тут шепнули, даже назвал Георгия вольтерьянцем старой закалки. И вообще, оценивал высоко.

Почему?

Николай сколько ни думал, ответа не мог найти. Его самого, Жоржа, не спрашивал, тот после возвращения его невероятно бесил. Казалось, что он с ума сошел. Но сейчас цесаревичу в голову внезапно пришел ответ, который объяснял все.