— Ну что ж, продолжаем допрос, — достаточно флегматично проговорил Белоснежка.

— Да фо фы фа офморовок факой? — Чернышов смотрел на него с ненавистью, правда, из-за выбитых зубов уже конкретно так шепелявил:

— Фы поимаешь, фо фебе не жифь?

Но Инееву было плевать. Отчего-то сильно хотелось заржать, слушая гротескные угрозы чужака.

— Что ты здесь делал? — спросил Белоснежка.

— Поффоряю, я быф ффесь на эфнографифеской эфпефицией, — ответил ему Чернышов.

— Ой, да не смеши меня, — ответил ему Инеев. — Это вот — тоже твои коллеги-этнографы из экспедиции с перерезанным горлом-то по краям круга валяются? Я же могу всё это заморозить, да и доставить в Тайный сыск. Тебе, дорогой мой, по большому счёту, не то что каторга светит. Тебя там на кол посадят, а может быть, даже и четвертуют. Или есть такая классная штука: колесование. С другой стороны, надо, чтоб ты хорошенько помучился. Так что выбор, думаю, будет у тебя не сильно большой.

— Фы профо не понимаешь, ф кем имеешь фело, — этот парень явно не понимал, что ситуация уже далеко не на его стороне.

— Слушай, я же могу вовсе сделать вид, что тебя никогда не существовало, — пожал плечами Белоснежка. — Заморожу тебя к чертовой матери. Видишь, как ты сейчас как по пояс заморожен? А я тебя целиком превращу в лёд. А потом тебе начнут потихонечку пальчики отбивать молоточком. Если захочешь, могу ножку твою отбить. Например, расколоть коленную чашечку. Сначала ты ничего не почувствуешь. Но потом… потом тебя даже на Стену не возьмут, — Белоснежка широко улыбнулся, — потому что ты будешь калекой. И вообще будешь сидеть где-нибудь в тюрьме в качестве девчонки для таких же, как ты, ублюдков. Потому что там, знаешь ли, любят симпатичных, холёных мальчиков.

— Фа фы фо факое гофорифе⁈ — до Чернышова, кажется, начала доходить вся ситуация.

— Продолжаем допрос, — по-прежнему флегматично проговорил Белоснежка.

Но прежде чем задать сам вопрос, дал Чернышову в зубы ещё раз. Без сильного размаха, но с оттяжкой. Так что был слышен хруст челюсти.

— Что ты здесь делал? Что это за конструкт? — спросил Инеев.

— Фы можеф, фначала фпрашивай, пофом бей⁈ — в глазах холёного мальчика появились слёзы.

— Говори, — оборвал его Белоснежка, не разжимая кулак.

— Меня прифлали. Фкафали, фо ужно фабрафь екий эергефифеский акопифель.

— Ага. А ты, значит, не догадался, что изъятие энергетического накопителя из капища равно смерти капища?

— Я ифего эфого е фнаю! Эфо ас е кафаефся, — Чернышев, кажется, снова начал поднимать голову.

Ещё удар в зубы. На этот раз — и ещё сильнее.