Он попрощался кивком и вышел. Папку с рекомендациями унёс с собой, взглянуть которую мне так и не довелось.

Второй зашла женщина лет тридцати пяти, приветливая и собранная. Отвечала уверенно и четко: машинопись, работа с почтой, три года в торговой конторе. Я слушал и следил за её руками, потому что руки жили собственной жизнью.

Сначала она выровняла стопку бумаг у края стола. Потом развернула к себе перекидной календарь, и поправила степлер. Ручка на столе понемногу смещалась в её сторону, пока не доехала до самого края.

— Оставьте номер, по которому вас искать, — попросил я.

Она записала цифры на листке, поблагодарила, и ручка исчезла. Никакого лишнего движения, только сумочка щелкнула, будто её и не открывали. Чистая работа, в цирке за такую платят, но заводскую кассу я бы ей доверять не рискнул.

На прощание она крепко пожала мне руку. И очень хорошо, что часы остались на месте.

Стакан с ручками я переставил подальше от гостевой стороны стола.

Третьей вошла старушка. Сухонькая, аккуратная, в строгом костюме, волосы собраны волосок к волоску. Она поздоровалась, села, выпрямив спину, и уложила на колени сумочку с латунным замком.

— Я работаю секретарём-помощником вот уже пятьдесят лет, — объявила она.

Пятьдесят. Первую половину этого срока она отстучала на печатной машинке.

— Охотно верю, — отозвался я. — А как у вас с мобильностью?

— Я хожу на танцы, — с достоинством ответила она.

Возразить на такой аргумент было нечего.

— Мы вам перезвоним, — заверил я.

Старушка поднялась, пожелала мне удачного дня и удалилась. Туфли простучали по коридору, пока не хлопнула дверь.

Дверь распахнулась без стука, и в кабинет вошёл следующий кандидат. Точнее кандидатка.

Высокая, на каблуках почти с меня ростом. Медные волосы свободной волной лежали на плечах, карие глаза глядели с легким прищуром, в котором наглость сочеталась с умом. Красная помада, короткое платье ей в тон, и фигура, за которую в моём прошлом мире передрались бы все топовые журналы для взрослых. Пышная грудь держала ткань в постоянном напряжении, а подол при каждом шаге замирал у той границы, где заканчиваются приличия.

Терпкий парфюм добрался до меня раньше её, и думать стало ощутимо труднее.

За две жизни я насмотрелся на красивую оболочку до полного иммунитета, но девятнадцатилетнее тело прививок не признавало и откликнулось с готовностью, которой я у него не просил. Пришлось напомнить, кто здесь принимает решения.

Гостья процокала на шпильках к стулу так уверенно, будто кабинет принадлежал ей, наклонилась и отряхнула сиденье.