— Я, признаться, до сих пор не могу найти себе оправдание, почему я согласилась на такое… уж простите, нелепое предложение, прозвучавшее от вас, — говорила Анастасия.

Она не знала или просто не хотела себе признаться, но я хорошо понимал, какие мотивы двигали этой девушкой, когда она соглашалась. Это такой своеобразный синдром Золушки.

Считающая себя недооценённой, причём, следует сказать, что абсолютно справедливо, Анастасия Григорьевна захотела одним глазком, возможно, в замочную скважину, посмотреть на совершенно другую жизнь. На то зазеркалье, которым представляются вот такие вот светские рауты.

Она же была подростком, когда семья жила в Петербурге и была вхожа в разные дома столицы. Мечтала, небось, как та Наташа Ростова в «Войне и мире», о своем первом бале. Кстати… Ростова вполне могла бы в реальности и понести от Куракина и родить… У Насти был свой Куракин? Когда-нибудь я узнаю об этом.

Анастасия — молодая мама, но в душе ещё ребёнок: хочет хорошей жизни. Вероятно, в этом причина тому, что она здесь. Не сомнений, что помнит то, как они жили до возвращения отца с войны и до того, как он стал калекой, с этой подачи и превратился в пьяницу, картежника, пропащего человека, ломающего судьбу своих детей.

— Хотел бы вас предупредить, что этот приём для меня, а, возможно, и для вас, будет весьма сложным. Мы с вами в этом похожи: нас общество не ждёт, несмотря ни на что, даже вопреки благодарности, которая может прозвучать за поимку душегуба, — сказал я, наблюдая, как очередь сократилась ещё на два экипажа и уже скоро должны будем и мы представляться хозяевам.

— Вовремя же вы меня предупреждаете, Сергей Фёдорович, когда уже деваться некуда. Но не извольте беспокоиться: я прекрасно понимаю и осознаю, что мы попадаем в логово со змеями. Но мне, так уж случилось, терять нечего. И без того в жизни хватает унижения, так что я научилась с ними смиряться, если, конечно, от дурного отношения не страдает моё дитя.

Скоро карета остановилась возле тех самых резных ворот, которые ранее так привлекли моё внимание. Я щедро расплатился с извозчиком, дав ему сразу три гривенных, улучшая настроение водителя кобылы. Не полтина, но тоже не плохо. Половину дневного заработка, небось, получил.

Ну а также попросил его по возможности быть здесь часа через четыре-пять, так как, может быть, я буду вынужден воспользоваться его услугами ещё раз, но уже в обратном направлении.

Анастасия, как только я подал ей руку, и она поднялась с не самого уютного и удобного сиденья, расплылась в улыбке. Причём такой — многозначительной, коварной, ослепительной. Актриса… Оскара! Ну или Сталинскую премию.