скатертью, давилась низкокалорийным тортом и мечтала провалиться сквозь землю. Временами она вспоминала день рождения Софико, но от этого становилось только хуже. Она вроде бы стала своей для всех этих популярных девчонок, вытеснила Леру Халисову (ее на праздник даже не пригласили, и вообще, это она теперь тусовалась с Баженовой, словно бы переняв эстафету неудачницы), но все это было словно понарошку. Девчонки никогда не будут считать ее по-настоящему своей. Да и на празднике… Оля делала вид, что не замечает ехидных подколов со стороны самой Софико, той же Лили, Оксаны Куликовой, но все это было очень обидно. А уж когда случайно подслушала разговор Софико и Оксаны, то только тогда поняла, что и пригласили ее прикола ради, и после этого поспешила уйти. Оля сидела, давясь воспоминаниями, мечтая только о том, чтобы сквозь землю провалились и этот злосчастный праздничный стол, и этот отвратительный торт. Родители вели себя подчеркнуто мило, точно роботы. Улыбались. В какой-то момент Оля даже закрыла глаза, пытаясь представить, что все происходящее – дурацкий нелепый сон. И стоит только проснуться, родители снова станут нормальными, а вся эта история с мертвой старшей сестрой окажется бредом. «Я никчемное создание, – думала Оля, пропуская мимо ушей ласковое мамино щебетание (из года в год одно и то же), – и могу дружить только с такой, как Рита Баженова. Даже Саша, чудик из чудиков, от меня отвернулся. С родителями о проблемах говорить бесполезно. Они только и могут причитать: Оленька, Оленька. Оленька то, Оленька се. И ведь именно родители создали ее, Олю, таким никчемным и бесполезным существом. Она мечтала стать красивой – ее сделали бесцветной, а бонусом подарили недоразвитую челюсть. Она хотела иметь сильный характер – ее сделали мямлей, способной лишь пресмыкаться. Она хотела быть собой, но по факту она лишь занимала чужое место. Место давно умершей старшей сестры. Если бы эта сестра не скончалась в пять лет, никакой Оли не было бы и в помине. Иногда Оля жалела о том, что узнала правду. Возможно, родители правильно все скрывали. Не дураки же. С тех пор как Оля нашла медкарту первой Оли Дубровской, она не могла смотреть в глаза ни матери, ни отцу. И да – раньше она эти слова не использовала, только мама и папа. Нет больше ни мамы, ни папы. Есть только два странных человека, которые решили повторить однажды неудавшийся эксперимент и создали ее, Олю. Иногда ей очень хотелось подойти к отцу или матери и громко, на разрыв аорты, закричать: «Вы хоть понимаете,