Побурчав, Виктор сбросил скорость, а вместе с нею и негодование. Легкий у него характер. Вспылит, аж клочки по закоулочкам! Минута оттикала — всё, готов улыбаться…
— Подъезжаем!
Я глянул вперед. Шахтерский поселок завиднелся за мелкой, но шумливой речушкой, мрея в полуденной дымке. Обшарпанные пятиэтажки посередке, частный сектор по краям…
Никогда не думал, что вернусь сюда, но вот — потянуло. В Липовцах я прожил всего один год — одна тысяча девятьсот семьдесят девятый. Ну, и восьмидесятый захватив.
Проучился в восьмом классе. Промучился… Дурак был.
Девочкам я понравился — и мальчиши́ дружно сплотились против «новенького». Шпыняли, приставали… А новичок, хоть и не убегал, но и сдачи не давал. Бубнил только: «Я тебя трогаю? Я ж тебя не трогаю…» Жил по завету кота Леопольда.
Поморщившись, мысленно отмахнулся от срамных воспоминаний. Лучше головой верти, высматривай места боевой и трудовой славы…
«Лендкрузер» бойко вкатился на улицу Угольную. Где-то тут стоял наш барак… Да вот же он!
Мои глаза жадно обшарили полуразваленный остов давнишнего жилища — без крыши, без веранд… Невдалеке ворочался желтый бульдозер «Комацу», будто предвкушая снос.
— Даня! — повысил голос Витёк.
— А?
— Тетеря глухая… Куда тебя?
— Тормозни на перекрестке.
Не доезжая до центральной улицы Ленина, джип прошуршал по обочине, рокоча движком.
— Часа тебе хватит? — высунулся из кабины наперсник.
— Более, чем!
— А то я хочу успеть в Суньку[1] до темноты, — Виктор заговорил быстрее, смущаясь и будто оправдываясь.
— Да конечно! Буду, как штык.
— Или подходи сразу к кафешке!
— Ладно.
Проводив глазами отъехавший «крузак», я посмотрел вокруг, вспоминая, сравнивая реал былой и нынешний.
«Узнаваемо…»
Направо пойдешь — на шахту попадешь. Налево свернешь — у Дома культуры окажешься. Прямо двинешь — к спорткомплексу выйдешь. А мы вернемся обратно…
Я развернулся, и зашагал вниз по отлогой Угольной, то попадая в тень гигантских тополей, то вновь щуря глаза на солнце. Мысли плыли размеренно и плавно. Покачивались, груженые, как бумажные кораблики. Покачивались на волнах памяти, груженые несбывшимися мечтами и тщетными надеждами.
Вон там, где прячется в бурьяне развороченная насыпь, когда-то изгибались поворотом старые рельсы. Уже в семидесятых эта ветка тихо ржавела, зарастая травой. Там я впервые встретился с местными аборигенами, заработав пару ссадин, а после всю свою жизнь боролся с самим собой, лишь бы не впасть во грех трусости.
Зря говорят, будто детские обиды забываются — эта ранка не затянулась до сих пор. Саднит. Только винить в том некого, кроме собственного трясущегося нутра.