Нынче тайга выплюнула зиму шибко злую, дурную. Мороз давил такой, что птицы, не успевшие откочевать, падали на лету тяжелыми комками, а хиус, тянувший с гольцов, сек лица и долгим, тоскливым воем выдувал из изб последнее тепло. Двенадцать дворов, тесно зажатых в распадке меж сопок, тихо замерзали.
Сперва замолчали собаки.
Все началось прошлой ночью. В деревне не бывает абсолютной тишины: то один пес гавкнет на тень, то другой звякнет цепью. Но тогда распадок словно накрыло толстым войлоком. Ни единого бреха, ни скулежа. Утром мужики вышли во дворы и остановились, не понимая. Возле будок лежал бурый, смерзшийся в стекло снег. И следы. Огромные, широкие, продавленные сквозь плотный, держащий человека наст до самой мерзлой земли.
Шатун.
Антон долго стоял над пустой будкой своего кобеля. В груди было пусто и тяжело. Почему они не подняли хай? Зверовые псы, бравшие сохатого, сдались без боя. Они даже не рвались с ошейников — просто легли на снег и ждали. Будто оцепенели, почуяв такую нутряную, тяжелую страсть, против которой животный инстинкт велел только одно: лечь и умереть тихо.
Знамо дело, шатуны бродят по одному. Голод сушит их, делает одиночками. Но следы, уходившие в стланик, говорили о другом. Из вымороженного, мертвого леса спустилась целая стая. Проклятое дело. Неправильное.
Вечером Антон сидел на полу в кути, вжавшись спиной в кирпичный бок печки. Угли в топке давно подернулись серой золой. Печь остывала, и кирпич уже не грел, а начал жадно тянуть тепло из Антонова тела. В избе стояла глухая, плотная темень. Только в единственном незавешенном окне синим, колючим льдом стыла луна. Свет ее падал на дощатый пол мертво, как на дно колодца.
Пальцы Антона намертво оплели дедову тулку. От холодного железа ломило суставы, стылое цевье казалось чужим, деревянным продолжением руки. Два жалких свинцовых жакана в стволах. Против того, что бродило сейчас по деревне — это как дробью в каменную скалу кидать. Антон знал это, но не мог заставить себя опустить ружье.
Стынь забиралась под ватные штаны, сковывала колени, тянула сухожилия. Дышать приходилось мелко, через нос, чтобы не шуметь. В тишине избы каждый вдох казался громким, как удар топора по сухостою.
А потом за бревенчатой стеной раздался шаг.
Хрясь.
Снег не скрипнул — он жалобно, протяжно крякнул под чудовищным, неподъемным весом. Земля под полом чуть заметно дрогнула. Эта дрожь передалась через половицы прямо в подошвы Антоновых катанков.
Хрясь.
Шаги были медленными. Зверь не крался. Он шел по деревне тяжело, вразвалочку, как хозяин, проверяющий свои угодья. Тяжесть остановилась прямо под окном.