Тихо я отпер стену в покои Густава, и тут меня впервые ждала неудача. Кто-то загородил стену большим платяным шкафом. Подвинуть его бесшумно вряд ли выйдет, пролезть под ним или над ним тоже. Внизу щель, под которой может проскочить разве только мышь, вверху резной орнамент упирался практически в потолок. В комнате послышался шорох, а затем тихие нерешительные шаги.
— Кто там? — спросили растерянным басовитым голосом.
Видимо, пока я пытался найти лаз, нашумел.
Я не отвечал. Нельзя пугать пацана, иначе поднимет крик.
— Мышка? Мышка, это ты? — снова спросили басовито, а затем, судя по звукам, Густав опустился на колени и заглянул под шкаф.
Увидеть мои ботинки он там не мог, потому что я стоял во тьме, но поведения половозрелого парня меня насторожило.
Я призвал к разрушению и начал выжигать в стенке шкафа дыру.
— Кто там? — спросил уже испуганно Густав.
Его нужно было успокоить:
— Я — добрый волшебник,— тихо ответил я первое, что пришло в голову, за что себя сразу же отругал. Прийти убивать умственно отсталого пацана и представиться добрым волшебником — вверх цинизма. Наверное, так поступают только конченые серийные маньяки.
— Правда? — удивился Густав. — А где ты? Ты в шкафу? Или ты невидимка?
К тому моменту, как он это спросил, я закончил выжигать дыру и вошел в шкаф.
В этот миг Густав его распахнул и на меня уставились большие, полные наивности и доверчивости глаза.
Парень был крупным, высоким и упитанным, я бы даже сказал — настоящий верзила. И если не смотреть ему в глаза, можно было подумать, что такой с легкостью наваляет любому, кто посмеет его обидеть. Но вот лицо, вроде и взрослое, но ни на миг не покидает чувство детскости и невинности. Теперь я понял, о чем говорила Линетт.
Глава 13
— Настоящий волшебник! — восхищенно открыл рот Густав, не сводя с меня больших глаз. Во внешности Густава ничего не было от Ворлиара, он больше походил на мать, или даже на увеличенную, растолстевшую копию Амадея.
— Да, самый настоящий, — кивнул я и вышел из шкафа, попутно соображая, как теперь действовать дальше.
Да, у меня был план. Да, я собирался убить этого парня. Но Ананд Несокрушимый никогда не убивал детей. Кройц и его друг Патриус пусть и были ровесниками Густава, но они давно не были детьми, потому что без зазрения совести были готовы меня убить. Жестокость и хладнокровие, гордыня и чувство безграничной вседозволенности давно убило в них все то прекрасное, что свойственно детям.
А этот парень, что стоял и таращился на меня восхищенно, кажется, не смея даже дышать, был самым что ни на есть ребенком. Пусть это и было всего лишь задержкой умственного развития.