Оцепенение спадало медленно, кусками. Сначала вернулась физика. Боль пронзила указательный палец — сигарета истлела до фильтра, обжигая кожу. Я инстинктивно дернул рукой, отбрасывая окурок. Резкое движение отдалось в пояснице оглушительным, парализующим прострелом.

Я судорожно вдохнул холодный воздух, стиснув зубы.

Осознание произошедшего накрыло меня тяжелой бетонной плитой, о которой я только что говорил под гипнозом. Я сидел на скамейке в центре Москвы, не в силах разогнуть спину. Офицер КГБ, подполковник ФСБ в прошлой жизни. Я только что сдал резиденту ЦРУ свою главную уязвимость, продемонстрировал свое отчаяние и выдал фатальный прогноз по Советскому Союзу. Я был вскрыт и поставлен на таймер.

Но сквозь этот профессиональный анализ пробивалось другое чувство. Впервые за несколько недель я почувствовал абсолютное физическое и психологическое облегчение. Сделка была заключена. Ричард Болтон — враг, которого я собирался переиграть — только что дал моему сыну шанс на нормальную жизнь.

Я смотрел на замерзший пруд, и в моей голове выстраивалась новая, но предельно ясная логика. Моя амбициозная попытка переиграть эпоху оказалась иллюзией.

Я сделал окончательный вывод: со временем невозможно бороться. Оно все равно возьмет свое, перемелет любые оперативные многоходовки и в конечном итоге разрушит эту страну. Одному человеку, даже вооруженному знаниями из будущего, не изменить глобальный ход истории. Советский Союз обречен не из-за козней Лэнгли. Государство само загнало себя в глухой, системный тупик, в котором не способно произвести даже лекарство для собственных детей.

Но если история страны предопределена, то история моей семьи — нет. Когда-то, в самом начале этого пути, я уже смог изменить локальный сценарий и спасти своего отца. Теперь у меня появился реальный шанс спасти сына.

А страна… Страна пусть катится по проложенным ею же рельсам в свой неизбежный девяносто первый год. Я больше не буду ломать спину, пытаясь удержать этот падающий бетон. Моя глобальная война за Советский Союз на этой вечерней скамейке закончилась. Началась война за моего ребенка.

Через сорок минут я был дома, повернул ключ в замке так тихо, как только мог. Дверь поддалась с легким скрипом. Квартира встретила меня запахом теплого молока, детской присыпки и той особенной тишиной, которая бывает только в домах, где отчаянно берегут чужой сон.

Я осторожно закрыл за собой дверь, стараясь не делать резких движений. Сорванная поясница отзывалась тупой болью при каждом шаге. Я стянул плащ и повесил его на крючок, сознательно избегая смотреть на свое отражение в зеркале прихожей. Я знал, что увижу там. Впервые за две жизни, прошедшие через спецоперации и испытания, я возвращался домой не как боец. Я возвращался как человек, который добровольно согласился встать на колени.