— Это предательство! Это предательство наших идеалов, к которым вперед к будущему должен вести немецкий народ. И кто-то должен за это ответить.

Он обвел бешеным взглядом собравшихся высших офицеров и остановил взгляд на невысоком, худощавом человеке в морском мундире.

— Что вы можете сказать по этому поводу, адмирал Канарис? Ваша служба должна искать предателей в военной среде и давать достоверную информацию о планах русских? Как ваш хваленый абвер мог пропустить такую ловушку со стороны русских?

В отличие от крикливого фюрера и твердых в своем мнении генералов, Канарис вполне для своей комплекции заговорил спокойным голосом, нисколько не боясь экспрессии Гитлера.

— Мой фюрер, по этому делу есть весьма интересная и важная информация, но это хотелось бы обсудить в ограниченном кругу. Несмотря на некоторые трения с имперской безопасностью, мы давно ведем совместное расследование по факту утечки к противнику стратегических данных самого высокого уровня секретности. То, что произошло на Восточном фронте, требует особого рассмотрения и вашего волевого решения. От себя могу добавить, что подготовка глубоко эшелонированной обороны под Полтавой и Конотопом проводилась в условиях строжайшей секретности. Любые попытки забросить разведывательные группы в те районы заканчивались провалом, и количество войск НКВД, которые обеспечивали секретность, говорит о том, что русские пошли ва-банк, стараясь таким образом переломить ситуацию на Восточном фронте. Это говорит об очень высоком уровне информированности, поэтому и контрразведке, и имперской безопасности нужны особые полномочия для проведения следственных действий.

В зале повисла тишина. Все генералы поняли, что просит Канарис, и даже Йодль, который находился постоянно возле фюрера, ощутил, как по коже пробежал озноб.

Гитлер пронзительно смотрел на адмирала, принимая решение, но, не придя к определенным выводам, повернул голову к любимцу Гиммлера Гейдриху и спросил:

— Гейдрих, вы тоже так считаете?

— Да, мой фюрер.

Резкий переход от истерического крика и стука кулаками по столу к задумчивости ярко выделял необычный темперамент Гитлера.

Но тут голос подал Мартин Борман, до этого молчаливо стоящий в стороне.

— Мой фюрер, может, стоит сначала заслушать Канариса и Гейдриха, перед тем как принимать решение?

Борман тоже почувствовал, что в этот момент должно быть принято судьбоносное решение, которое может существенно изменить расстановку сил в руководстве рейха, и ему очень не хотелось бы усиления адмирала Канариса, считавшегося явным англофилом, и Гейдриха, через которого Гиммлер получал дополнительные властные полномочия. Гитлер удивленно взглянул на своего бессменного секретаря, без которого не принималось ни одного серьезного решения. До этого Борман никогда не спорил, и все его предложения носили исключительно деловой характер.