быстро, как хотелось бы, но всё же. Следы, вытянутые из самых глубин трущоб, вывели на вероятного заказчика. И этим вероятным заказчиком, по словам Данвера, оказался как раз мистер Лэнгдон. Доказательств, впрочем, не было. Ни одного такого, которое можно было бы вынести в суд и не быть тут же поднятым на смех хорошим адвокатом. Лишь слова всякого отребья – именно так Данвер и выразился, без ложного благочестия. Слова людей, которые действительно могли что-то слышать, знать, передавать, но принадлежали к тому разряду существ, чьё свидетельство в приличном мире весит меньше, чем грязь на сапогах. Таких не предъявишь в суде, потому что сначала у суда возникнет вопрос: с какой стати вообще честные люди разговаривали с подобными свидетелями. – Иными словами, – сказала я сухо, – все всё понимают, но сделать официально ничего нельзя. – Примерно так, – подтвердил Данвер. Потом, после короткой паузы, он добавил уже чуть иначе, почти с осторожной многозначительностью, что, быть может, в данном случае судебный путь и не единственный. Поскольку мистер Лэнгдон, как-никак, всё же принадлежит к некоторому родству, пусть и довольно натянутому, с нашей семьёй, возможно, вопрос удастся решить… по-родственному. Я посмотрела на Генри. Он ничего не сказал. Только взгляд у него сделался чуть более тяжёлым, чем обычно, с еле заметной складкой у рта. Я пожала плечами, и дальше тему развивать не стали. Когда Данвер ушёл, леди Кэролайн подняла голову от писем и заговорила с нами о времени выезда, о дорожных вещах, и разговор естественным образом утонул в домашней суете. Уже поздно ночью, когда дом наконец стих и всё, что можно было уложить, уже было уложено, а всё, что нельзя было предусмотреть заранее, пришлось вверить судьбе, Генри лежал рядом и молчал. Потом он повернулся ко мне и, уткнувшись лицом в мои волосы, спросил вполголоса – так, будто вопрос этот был не столько о Лэнгдоне, сколько обо мне самой: – Вы не обидитесь, если я постараюсь сам… по-родственному… решить вопрос с вашим… заказчиком? – Он сделал почти незаметную паузу перед словом «по-родственному», и я поняла: он не иронизирует. Потом добавил: – И не будет ли огорчён мистер Стонтон? Я лежала молча несколько секунд, глядя в темноту, и, подумав, ответила совершенно честно: – Папа, вероятно, даже имени его не помнит. Генри усмехнулся. – А у нас, – добавила я, – на подобные «решения» просто нет времени. Мы отплываем завтра. На это он только хмыкнул. Не громко, но так многозначительно, что я сразу поняла: времени, быть