может, и впрямь нет… но это ещё не значит, что вопрос останется нерешённым. И, лёжа рядом с ним в темноте, я подумала, что очень странно устроен брак: ещё недавно я едва знала, что за человек стоит передо мной у церковного алтаря, а теперь уже доверительно прижимаюсь к нему во сне, почти не вспоминая о… А вот о Сэдвике я старалась вовсе не думать. Нет, не потому, что он перестал быть мне дорог… как человек. Напротив – именно потому, что всякий раз, когда я позволяла себе это, во мне поднималось слишком много сразу: благодарность, вина, облегчение, неловкость и то странное чувство, которое остаётся после людей, с которыми ты могла бы прожить совсем иную жизнь, но не прожила и уже никогда не проживёшь. К счастью, Генри, получив в свои руки права на обе кондитерские, сам решил с Уилтоном все вопросы по управлению – и тем избавил меня от необходимости разбираться в этом узле лично. Как я узнала позднее от дяди Тревиса, Сэдвик стал управлять и нашей долей бизнеса, то есть Генри, несмотря на все свои прежние подозрения, не захотел ни конфликтовать, ни обострять отношения с человеком, который по-прежнему лучше любого другого знал это дело изнутри. Что было, на мой взгляд, решением не только разумным, но и в известной мере благородным, хотя, разумеется, вслух я ничего подобного мужу не сказала. Пусть не слишком зазнаётся. Так что, если смотреть на всё достаточно хладнокровно, в Петербург я уезжала почти со спокойной душой. Стояла на палубе, смотрела вперёд и думала, что, быть может, именно так и начинается новая глава сюжета – не с торжественных решений и не со счастливых клятв, а с моря, от которого пахнет солью и железом, с ветра, путающего мысли, и с очень тихого, но твёрдого ожидания новых приключений. Потому что, если уж судьба решила делать из меня не просто мисс Стонтон, не просто жену сэра Спенсера и не просто хозяйку двух кондитерских, а ещё и героиню романа – что ж, пусть тогда хотя бы не скупится на интересный сюжет. ---- Конец