Староста взял большое тяжелое лезвие, аккуратно провел по блестящему обушку пальцем. Сколько лет этому мачете? Да под тысячу, если не больше — вещь, сделанная еще Древними. И за это время с ней не сделалось ничего, лезвие не потеряло своего блеска, оставалось таким же острым и смертоносным. Только рукоять поменяли, когда стерлась и раскололась старая, за столько времени-то постоянного использования. Нет, никто не то что бы не смог повторить секреты древнего металла, даже имея в руках их железо, оно было бесполезно — ни один кузнец не мог его обработать, чтобы выковать оружие. Да и металла того почти не осталось, дошло до того, что за него платили по весу золотом, а в столице, Арзуне, говорят, что еще дороже и на такое мачете как у него, можно даже выменять небольшую лавку. Ну в столицу он не собирался, ему и здесь было хорошо. Что толку жить среди камня и текущих по грязным мостовым нечистот, среди этих кичащихся своей избранностью и образованностью горожан? Как же, центр цивилизации. Который только и знает, что жрет, срет и издает глупые законы.
Нет, тут проще. И всегда есть еда, не голодают местные крестьяне, граф Беллами не обирает дочиста, как другие дурные господа, заботится о своих подданных. Потому как знает, что может сгореть в замке заживо или от несварения желудка с вилами в животе, как некоторые дурные землевладельцы. И власть у него поэтому же крепкая — заходили пару раз какие-то смутьяны, которые болтали о том, что вот скинем аристократов и короля, хорошо заживем, землевладельцы — кровопийцы, все надо поделить, а власть должна быть у народа. Селяне послушали, горестно покивали, и, проникшись мыслью горе-смутьянов, взяли и повесили их прямо на площади, не дожидаясь дружины графа и его суда. Потому что нечего на хорошего аристократа клеветать и вообще на королевскую власть покушаться. А уж тем более, все делить, эка удумали. Кормить всяких голодранцев, которые сами не могут себя прокормить? Для крестьянина, зарабатывающего потом и кровью пропитание, отдать кому-то просто так нажитое иногда и непосильным трудом — это самый страшный грех.
— Кладите его на колоду, — указал староста на стоявший поблизости пень с поленницей дров рядом.
Младенец затих, как бы поняв, что что-то пошло не так. Староста сплюнул, примерился, поднял сверкнувшее на солнце лезвие… И полетел на землю, издав хеканье от сильного удара в грудь.
— Я же сказал, уроды, этот младенец принадлежит богам, — почтенный старец в черной одежде упер блестящее острие посоха в грудь лежащего старосты. — Все поняли?