блюдо. При этом он не рассказывал ничего полезного или интересного, в основном описывал, как великолепны окрестности поместья, и какие чудные прогулки втроем ждут нас впереди. Также я узнала, что Фиона обладает талантом к музицированию, и нам обязательно нужно усладить свои уши ее игрой. Собственно, после завтрака по желанию графа мы все перешли в зал, где стоял огромный белоснежный рояль. Мы с Бернардом устроились на кушетке в полуметре друг от друга, а Фиона села на маленькую скамеечку перед роялем, в задумчивости уставившись на крышку. — Радость моя, смелее! Я уже твой самый преданный поклонник, уверен, и нашей гостье твоя игра придется по вкусу, — подбодрил бургграф супругу. Я вежливо поддакнула, и Фиона, наконец, откинула крышку рояля и заиграла. Сначала робко, несмело, но скоро музыка полностью захватила ее. Признаюсь, я была впечатлена игрой девушки. Ее пальцы летали по клавишам, и рояль рассказывал историю бурных чувств, чередуя тихую задумчивость с раскатистыми патетическими взрывами. В момент очередного взлета мелодии вверх я почувствовала, что моя душа слилась с музыкальными нотами. Горло сдавило негодованием от несправедливости, которая привела меня сюда, в этот чужой роскошный зал, уведя от всего, что дорого и любимо. Но эта злость была не горячей, кипучей, как вспышка гнева. Нет, она была ледяной, как зимняя вода, колющей болью вгрызающаяся в каждую частичку тела. Когда музыка снова сорвалась вниз, замедлилась и зашептала, я была переполнена уже не негодованием, а решимостью — не дать бургграфу ни единого шанса очаровать меня или обдурить. Я вернусь в морские глубины. Вернусь. И остановить меня будет не проще, чем шторм.

Глава 11. Лабиринт искушений

Глава 11. Лабиринт искушений

Анкер попытался разлепить глаза, чувствуя, как голову сдавливает железным обручем боль. Щека прижималась к чему-то шершавому, медленно качающемуся из стороны в сторону. Ему все-таки удалось открыть глаза, и он понял, что едет в карете, привалившись к деревянной стенке. Напротив сидела юная девушка, развязно упершись ногой в лавку рядом с ним. Платье задралось вместе с пышным подъюбником, обнажая мужские штаны, заправленные в высокие сапоги. — Оклемался? — раздался звонкий голос, показавшийся знакомым. Анкер начал вспоминать, как на площади у него спросили дорогу, а потом наступила темнота… — Кто ты? И куда мы едем? — Люблю, когда сразу переходят к делу, — девушка ухмыльнулась, и хорошенькое личико исказила дерзкая гримаса, — Это хорошо. А на вопросы отвечать не любишь. Вот это плохо. Куда надо, туда и приедем. Если вообще приедем. — О чем ты? — он постарался изобразить на лице растерянное выражение, хотя внутренне был, наоборот, максимально собран и сосредоточен. — А вот об этом, — она вытянула руку, и на цепочке закачался медальон с серебряной звездой, усыпанной изумрудами. — Это что, ограбление?! — сейчас Анкеру не нужно было изображать гнев. — Сдались мне твои цацки, — девушка поморщилась. — И вопросы здесь задаю я. Зачем, направляясь на закрытое мероприятие, ты решил взять с собой амулет? Он сложил руки на груди и высокомерно задрал подбородок, играя роль спесивого управляющего борделя. — Что-то это не похоже на встречу уважаемого гостя. У меня до сих пор болит голова, а ты лапаешь мои личные вещи! — Для чего. Тебе. Этот. Амулет? — чеканя слова, она резко наклонилась вперед, схватив его за горло. — П-п-подарок моей невесты. — медленно прохрипел он в ответ. Отпустив его, девушка откинулась обратно на сиденье и постучала три раза в стенку, за которой сидел кучер. — Ладно. Приедем на место, и его посмотрит маг. Но если ты мне соврал… и это не безобидная побрякушка. Я отрежу тебе яйца и буду медленно смотреть, как ты подыхаешь от потери крови. Все понял? — с каждой фразой ее голос становился все тише, последние слова она буквально прошипела. Анкер молча кивнул, выпучив глаза в притворном испуге. До конца поездки они больше не разговаривали. Окно было предусмотрительно занавешено темной шторкой, чтобы скрыть дорогу, поэтому он просто облокотился спиной на сиденье и закрыл глаза. Голова все еще болела, но это не мешало размышлять и даже помогало сохранять на лице страдальческое выражение — специально для похитительницы. Анкера, с одной стороны, радовало, что