Она снова положила голову ему на плечо. Некоторое время они молчали. Ладонь его так и оставалась у неё на животе — уже не осторожная, а спокойная, будто он наконец позволил себе эту простую правду до конца: здесь его ребёнок. Его жена. Его жизнь, которую он едва не потерял и которую теперь держал под рукой. — Как ты думаешь, — спросила Эстер потом, — это будет мальчик или девочка? Он задумался с такой серьёзностью, будто от него ждали не шутки, а делового заключения. — Если мальчик, — сказал он, проводя пальцами по её боку, — он, вероятно, будет упрям и начнёт раздражать меня с того возраста, когда научится стоять прямо. — А если девочка? Он перевёл взгляд на её лицо. — Тогда, боюсь, я с самого начала стану смешон. Эстер приподнялась. — Почему? — Потому что девочки обычно понимают о мужчинах слишком многое раньше, чем это становится безопасно для мужского достоинства. — Это удивительно мудро для человека, который ещё утром спорил со мной о чае. — Одно другому не мешает. Он поцеловал её в уголок рта и снова погладил живот — уже без прежней робости, с той тихой, глубокой нежностью, которая шла у него не от слов, а от прикосновений. — Мне всё равно, кто это будет, — сказал он. — Лишь бы ты была жива, здорова и не смотрела на меня так, будто я обязан угадать всё на свете заранее. Она не стала спорить. Потому что сейчас, в этой тишине, рядом с его рукой у себя на животе, ей уже не хотелось разбирать страх по частям. Хотелось только помнить, что он был — и что теперь он у них общий. — Мы справимся? — спросила она почти шёпотом. Он ответил не сразу. Сначала придвинулся ближе, поцеловал её в висок, потом в щёку, потом выше, у линии волос, словно утверждая не словами, а прикосновением то, что не подлежало сомнению. — Да, — сказал он наконец. — Даже если будем делать это плохо, устало, с ошибками и со мной в роли человека, который всё время мрачно уверен, что недостаточно вас защищает. Да. Мы справимся. — Какой ободряющий образ будущего. — Кроме того, — прибавил он тише, подтягивая одеяло выше и укрывая её плотнее, — у ребёнка будешь ты. А значит, у него с самого начала будет больше, чем было у многих. Эстер закрыла глаза. Эти слова легли в неё так глубоко, что она не нашла, чем ответить сразу. Только крепче прижалась к нему и почувствовала, как он, не говоря больше ничего, гладит её по волосам медленно, почти убаюкивающе, с той своей неизбежной домашней заботой, которая теперь казалась ей не просто трогательной — необходимой. Эпилог Год спустя дом Торна снова жил