по силе захвата. Мальчик, словно уловив в голосе отца недостаточную серьёзность к собственному величию, издал звук, похожий на возмущённый приказ, и с новой сосредоточенностью потянулся уже к его вороту. Гэвин взял сына на руки осторожно, но уже без той настороженной неловкости, которая в первые месяцы после рождения делала каждое его движение почти торжественным. Теперь он носил ребёнка с уверенностью мужчины, который умел теперь и успокоить, и укачать, и даже спорить с младенцем тем сухим, невозмутимым тоном, которым когда-то держал подчинённых и партнёров, — и Эстер всякий раз не знала, смеяться ей или любоваться. Чаще она выбирала второе. Год изменил его сильнее, чем все предшествующие годы вместе. Не внешне — здесь перемены всегда приходили медленнее, — но в самом способе смотреть, говорить, слушать, быть рядом с ней и с ребёнком. Сдержанность никуда не ушла; Гэвин не был человеком, которого счастье делает шумным или беспечным. Но что-то в нём стало мягче в самом основании. Будто, едва не потеряв всё, что действительно имело значение, он наконец перестал принимать близость за нечто само собой разумеющееся. Дом это чувствовал. Слуги — тоже. Мисс Ховард, разумеется, никогда не позволила бы себе открыто признать, что маленький хозяин уже полностью подчинил себе её строгую систему дня, но по тому, с какой подозрительной быстротой в детской оказывалось всё необходимое, стоило ему только потребовать внимания, было ясно: сопротивление пало давно и окончательно. Мэри в нём души не чаяла. Миссис Грей, как и следовало ожидать, считала его самым красивым младенцем, рождённым в пределах трёх графств. Фостер, сохраняя лицо человека, чьё предназначение — не улыбаться при жизни, всё же улыбался ему чаще, чем кому бы то ни было. К полудню дом оживился ещё больше. Генри и миссис Маргарет приезжали часто, хотя и не оставались надолго: Челтнем всё ещё держал их при себе, а лёгкие Генри не позволяли ему слишком вольно обходиться ни с переездами, ни с сыростью, как бы он сам ни делал вид, будто врачи существуют исключительно затем, чтобы осложнять ему жизнь. Но в этот раз, как и во многие другие, он появился с тем выражением весёлой готовности к жизни, которое само по себе производило больше шума, чем иные разговоры. Маргарет, войдя в детскую, первым делом посмотрела на внука, потом на Эстер, потом на самого Гэвина — и этого взгляда было достаточно, чтобы понять: сердце её теперь куда спокойнее, чем год назад. Дом держался сам. Лоуренс, появлявшийся реже Генри, но всегда