с удивительно точным чувством момента, прибыл чуть позже и, как всегда, с тем видом, будто без него любая семейная сцена рискует утратить необходимую долю здравого цинизма. Он называл себя человеком, следящим за тем, чтобы счастье в этом доме не сделалось слишком самодовольным, и с особым удовольствием раздражал Гэвина замечаниями о том, что отцовство подозрительно смягчает даже лучших мужчин. — Не узнаю тебя, Торн, — заметил он, застав друга с сыном на руках и с тем совершенно серьёзным лицом, какое бывает у человека, для которого в эту минуту не существует в мире ничего важнее этого младенца. — Год назад ты смотрел на всё человечество так, будто оно лично тебя утомило. А теперь позволяешь одному очень маленькому человеку распоряжаться тобой без всякого уважения к возрасту и заслугам. — Он, по крайней мере, не говорит лишнего, — сухо отозвался Гэвин. — Пока, — сказал Лоуренс. — Но, боюсь, под влиянием семьи это скоро пройдёт. Генри, разумеется, пришёл в восторг от этой реплики и немедленно объявил, что у мальчика уже теперь превосходный вкус, раз тот одинаково тянется и к нему, и к Лоуренсу, а значит, естественным образом тяготеет ко всему лучшему в доме. — То есть к шуму, — заметила Кэтрин. Она тоже бывала у них часто и с каждым годом всё больше становилась женской версией Генри — живой, язвительной, любящей и совершенно не способной пройти мимо смешной человеческой слабости, особенно если эта слабость принадлежала кому-то из родных. Джон Марлоу переживал дедовство тише всех и потому, быть может, глубже. Он по-прежнему держался с тем спокойным достоинством взрослого мужчины, который не любит выставлять чувство напоказ, но именно рядом с внуком это достоинство раз за разом терпело поражение. Стоило ребёнку ухватить его за палец, улыбнуться или засмеяться, как весь его выверенный внутренний порядок давал трещину с такой готовностью, что Кэтрин наблюдала это без малейшей жалости. — Папа, — говорила она, — вы опять сделали ему смешное лицо. — Неправда. — Тогда, видимо, он смеётся из уважения. Элеанора на это только опускала глаза, скрывая улыбку, а Эстер смотрела на отца с тем тихим, зрелым чувством, которое приходит к женщине, когда она впервые видит: мужчина, всю жизнь казавшийся ей почти неуязвимым, тоже может быть совершенно обезоружен любовью. Гэвин стал другим отцом, чем сам когда-то ожидал. Он по-прежнему много работал, по-прежнему рано уходил и поздно возвращался, по-прежнему умел одним днём решить дело на верфи, выдержать заседание и подписать бумаги,