ни к бесконечным женским занятиям, которыми другие заполняли дни без внутреннего сопротивления. К вышиванию у неё не было терпения, к музыке — того усердного кокетства, которое делает её украшением гостиной, а к мужчинам — никакого заметного интереса. В её возрасте уже давно следовало если не принять чьё-нибудь предложение, то хотя бы начать жить так, будто оно возможно завтра. Эстер же жила так, словно сама мысль об этом касалась кого-то другого. Лавка мистера Элвуда скрывалась на углу улицы — небольшая, тёплая, с затемнённым окном и дверью, над которой висел скромный колокольчик. Внутри пахло бумагой, старой кожей, чернилами и слабой печной гарью. Сюда редко заходили из праздного любопытства; сюда приходили за тем, что не держали на виду. — Мисс Марлоу, — приветствовал её хозяин, выходя из глубины лавки. — Для вас отложили то, о чём вы просили. Он поставил на прилавок тонкую книгу, перевязанный бумагой свёрток и маленький мешочек. — И ещё свежий сбор трав, как вы просили. Не лучший сезон, но удалось достать достойное. Эстер коснулась пальцами свёртка с той сдержанной внимательностью, которая выдавала подлинный интерес куда вернее восторга. Иногда это были книги, иногда сушёные травы, иногда что-нибудь из старых медицинских записок или переводных заметок, не предназначенных для девичьего чтения. Она не говорила о подобных вещах дома больше необходимого и сама не считала своё увлечение чем-то значительным; просто ей были ближе тихие, полезные знания, чем всё то, чем, по мнению матери, должна была бы охотно занимать себя молодая женщина её возраста. — Благодарю вас, мистер Элвуд. — Надеюсь, на этот раз покупка не доставит вам неприятностей. Эстер едва заметно улыбнулась. — В нашем доме неприятности доставляет не покупка, а осведомлённость. Это было сказано без жалобы. Отец действительно каким-то образом узнавал всё. Не сразу, не от одного человека, но неизменно. Бат был слишком мал, а имя Марлоу — слишком заметно, чтобы его дочь могла совсем свободно проходить по улицам незамеченной, даже если на приёмах её почти не видели. Когда она вышла из лавки, туман уже начинал редеть. Под плащом она держала свёрток бережно, будто вещь скромная, но ей по-настоящему нужная. *** В Бристоле туман пах иначе — солью, металлом и дымом верфей. Он не смягчал город, а подчёркивал его прямоту и тяжесть. Гэвин Торн сидел у камина напротив Лоуренса Крейна. Комната с первого взгляда выдавала хозяина: просторная, с высокими окнами, тяжёлой мебелью и почти полным отсутствием всего