в реанимацию, а оттуда с такой же регулярностью отвечали: «Состояние стабильно тяжёлое». Три недели бессонницы. Три недели неоправданных надежд и слёз. И «приговор» врача. И раздражённый голос в телефонной трубке: «Кто?! Ярослав Александрович? Ребров? Десять минут как умер!» Запаянный цинк, «груз 200», крик мамы, последняя горсть земли. И слова: «Он был для нас… Навсегда в наших сердцах… Мы всегда будем…» Мы тоже будем — не «всегда». На прощании Шурка жаловался Колганову: «Он всё спрашивал, как будет без меня, если я уеду в Москву. А я?! Я как без него буду?!» Ярослав был старше Шурки на четырнадцать лет, и близких отношений на протяжении Шуркиных двадцати пяти лет детства, отрочества и юности у них не сложилось. Слишком большая разница. Настоящее знакомство началось в девяностом, в Северном, когда Шурка сбежал на Север, и продлилось почти тринадцать лет. За это время Ярослав сумел стать Шурке не только настоящим братом, но и непосредственным начальником, и товарищем по работе, и, наконец, просто другом. А ещё сторожем. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? А он сказал: не знаю, разве я сторож брату моему? (Бытие, 4; 8–9) А Слава был… Колька Колганов умер через два месяца после Славки, на День геолога. Варя Колганова, всхлипывая, сказала Инне и Шурке: «Позвал его Слава»… Сам Шурка после смерти Ярослава недолго оставался на Севере. Всего четыре года, которые без брата показались одним долгим, тягучим пасмурным днём. Душно стало без него. Душно и тошно. Весной 2007 года Шура покинул Крайний Север навсегда. Он сбежал на Север в двадцать пять, а уехал в сорок два. Семнадцать долгих лет. А всего-то и хотел, что пересидеть семейные невзгоды… 2003–2025, Ноябрьск, Долгопрудный

Песни северного ветра

Песни северного ветра Предисловие автора Вот уже пятнадцать лет я собираю резные фигурки Тобольской фабрики художественных косторезных изделий. Симпатичные, оригинальные, трогательно-бережные к северной культуре. Мастера фабрики изготавливают то, что в международной традиции называется «нецке» — миниатюрные скульптуры, произведения декоративно-прикладного искусства, небольшие резные брелоки. Но это наше «нецке». Про наш Север. И резали их изначально из рогов лося, оленя и даже бивня мамонта. Сегодня используют более дешёвое сырье — цевку (трубчатой кости крупнорогатого скота), но это совсем не обесценивает изделия. Я люблю разглядывать эти фигурки и придумывать для них истории. И однажды решился их написать. Специалист-этнограф обязательно найдёт в них кучу несообразностей, неточностей, некорректностей. И будет прав. Я не претендую на документальную, теологическую и этнографическую точность. Но я прожил на Севере семнадцать лет, пять из которых провёл в тайге и тундре на полевых работах. Встречался с настоящими людьми Севера: лесными ненцами и хантами. И постарался, как в зеркале, отобразить и свою любовь к нецке, и свое глубокое уважение к людям Севера, и своё благоговение перед самим Севером. Песнь первая. С рыбалки Ёнко просыпался с трудом, мычал и отбивался. Вчера они с братом уговорились утром пойти на рыбалку, он помнил, но так сладко спалось. Но упрямый Хасавато теребил брата за плечо и шипел: «Вставай, вставай, засоня! Весь муксун уйдёт!» Ну, куда он уйдёт? Куда уйдёт этот муксун? В зимних ямах он ночует. Но вчера в протоке поставили сеть, и надо идти снимать рыбу, — мама просила рыбы, — а день в марте короткий, ещё оленей гнать. Ох-хо-о! Ёнко присел и поёжился, за ночь чум выстыл, и мороз цеплял за нос, как щенок мелкими зубами. Ёнко натянул пимы, резко поднялся, встал, топнул ногами и рывком кинул на себя малицу. Ух, холодно! Под светом луны братья по вчерашней тропе дошли до протоки. Проруби за ночь взялись льдом толщиной в три пальца, и вход пошли пешни. Оббив прорубь, братья взялись за веревку. Откидывая куски намёрзшегося льда, обжигая пальцы, они тянули и тянули, пока в сети не вдарило… Братья переглянулись: муксун? Веревка заходила. Муксун! Точно! Вот он! Один. Второй. Третий! Да какие! Жирные! Широкобокие! Ох, хороши муксунчики! А между ними билась мелочь, штук двадцать-тридцать сырков-пыжьянов разных. Вот спасибо тебе, Нум! [10] Вот спасибо! Не забываешь нас, бедных! Мерзлые пальцы, подрагивая от азарта, выбирали рыбу из сети. Леска резала