Они вышли из больницы. Ночь была тёплой. Звёзд не было видно из-за городского света. Алиса вдохнула воздух — бензин, мокрый асфальт, лето. И ещё что-то. Что-то сладковатое. Что-то знакомое. — Ты чувствуешь запах? — спросила она. — Какой? — Еды. Свежей еды. Как будто кто-то готовит. Костя принюхался. — Нет. Ничего не чувствую. Может быть, у тебя обострилось обоняние. — Может быть. Она знала, что это не обоняние. Это был он. Голод. Он просыпался. Он чуял мир — огромный, тёплый, полный еды. И он хотел есть. Всегда хотел. Всегда будет хотеть. — Пойдём, — сказала она. — Завтра будет новый стрим. — О чём? — О том, как я умерла и родилась заново. О том, как я стала матерью голода. О том, как я перестала бояться и начала есть по-настоящему. И о том, как все мы — зрители и стримеры, едоки и еда — одно целое. Один огромный рот. Один бесконечный мукбанг. Они сели в такси. Машина тронулась. За окном проплывали огни. Алиса закрыла глаза и положила руку на живот. Под ладонью что-то шевельнулось. Тихо. Нежно. Как ребёнок, который переворачивается во сне. — Приятного аппетита, — прошептала она. И где-то в темноте, в глубине её тела, в глубине её души, в глубине бесконечного цифрового неба, голос ответил: «Приятного аппетита, мама». Часы показывали 00:15. Новый день начался. А через неделю Алиса вышла в эфир. Камеры горели. Чат кипел. Миллион зрителей ждали. Она сидела за столом, положив руки на огромный живот, и улыбалась. — Привет, мои маленькие, — сказала она. — Я скучала. Вы голодны? Чат взорвался: «ДА». — Тогда смотрите. Сегодня у нас особенный стрим. Сегодня я не просто ем. Сегодня я кормлю. Его. Себя. Вас. Всех. Потому что голод — это не проклятие. Голод — это любовь. Голод — это жизнь. Голод — это я. Она взяла корн-дог. Откусила. Прожевала. Проглотила. И впервые за всё время — по-настоящему насытилась. Потому что теперь она была не одна. Теперь она была всем. Теперь она была голодом, который ест сам себя и никогда не заканчивается. Стрим продолжался. И будет продолжаться вечно.