Про графа Тихого он, похоже, не слышал, что в общем естественно. Кто я такой для провинциальной публики? Может там кто-то что-то и читал, но трудно сопоставить живого человека с газетным персонажем.

Часовня

Перед дворцовой часовней собрались только самые родные и близкие члены семьи. Со стороны жениха — мама с папой. Их пропустили, тётю, конечно, нет. Сами понимаете, ранг не тот. Родительница — придворная, статс-дама, конечно, ей подобает, даже с мужем. Да и как-то принято, что отец с матерью жениха на церемонии присутствуют. Неудобно им отказывать. Кто-то из аус Хансалов на банкете будет, но часовня маленькая, тем там места нет.

Со стороны родственников невесты народу чуть больше — её величество Мариана, королева-регентша, их светлости Эдмунд и Лаура, три пары родственников королевской семьи, редко приезжающие в столицу, Капитолина, статс-дама и тоже родственница.

Подружки и друзья молодых естественно присутствовали — Степан и Степанида, дети иноземного князя, Барбара, дочь герцога Фаблабарского, достойные персоны. Две фрейлины невесты несколько мелковатого звания, но пусть! За них молодая просила.

Ещё несколько приглашённых разбавляли общество. Как и почему именно они здесь, мне не сообщили. Когда настал нужный час, церемониймейстер дал знак и действо началось моим выходом.

Я — жених, блистающий нарядом, был, конечно, осыпан приветствиями, но большего внимания, пусть мимолётного, удостоился поручик, появившийся следом за мной.

Почти сразу, через другую дверь, великая герцогиня Силестрия вывела невесту, царевну Шарлотту Лоренцию, свою дальнюю племянницу. Подвела ко мне и, так сказать, сдала с рук на руки.

Мило смущающаяся красавица была одета в тот же наряд, в котором её нарисовали в медальоне. Ну, в том… подаренном графом Марьяном на мальчишнике.

Сначала Мариана, затем Силестрия выдали краткие напутствия, потом пришла очередь моих родителей, после высказались Эдмунд и Лаура, а заключительным аккордом церемониймейстер торжественно провозгласил, что наступило время молодым перейти в часовню.

Разница с прошлым разом, когда я с Мимикой входил в Храм, была несравнима. Тогда был задор, кураж, почти шутка, а сейчас нежность, благодарность, любовь. Рука милой в моей руке вызывала в тысячу, в миллион раз большие чувства, а её лучистые глаза… Да… что-то я… а ведь Тихим Ужасом кличут…

Вот мы уже стоим у барьерчика. На стенах святые символы. Часовня придворная, а потому обстановка здесь излишне пышная и богатая. На мой вкус, конечно. Священник торжественно увещевает нас подумать, ибо после трёхкратно сказанного «да» обратного пути не будет.