Которой я так в полной мере и не воспользовался.

Но зато слегка приоткрылась завеса тайны моего детства, показавшая, что магией я все-таки когда-то владел. Что в очередной раз поднимало вопрос касательно того, кто же я на самом деле такой.

На всякий случай я выглянул в окно, но никакой ДРС там в засаде не сидел, поэтому я запер тренерскую, забрал из учительского стола бумаги, закинул в ящик свисток и вышел из зала. Магия магией, но мне еще электронный журнал девятого класса заполнять. А это вам не фунт изюму. Никакой ахалай-махалай не поможет.

В то же время, но в совершенно другом месте.

В просторном светлом кабинете некоего лица, облеченного немалой властью, не завалялось ни одной вещи, мазнув по которой взглядом, можно было бы сказать: «Фу, какая безвкусица!». Помещение обставляли в течение многих лет, и теперь оно приобрело тот вид, когда любой музей при виде этого разнообразия скукожится от зависти и разжалует себя до дешевой сувенирной лавки.

Мраморный пол, покрытый персидским ковром ручной работы, золоченые узоры на стенах, изящные витражи, лепнина. Яркий солнечный свет заливал пространство, цепляясь за грани вещей и заставляя сверкать то, что по всем правилам вообще не должно было привлекать внимания. Ведь по полкам, как по страницам старой детской энциклопедии, рассыпались многочисленные поделки, напоминающие, что мир куда шире, чем кажется, и состоит отнюдь не из одних только отчетов и протоколов.

На выступе у окна застыл караван деревянных идолов: невысокие, суровые, с лицами, вырезанными так, словно мастер хотел передать все оттенки людских эмоций. Рядом примостился латунный кальян с изогнутым горлышком. Его уже давно никто не курил, но он все равно источал призрачный аромат табака и меда — то ли память материала, то ли хитрость конструкции. Чуть ниже, на отдельной подставке, лежал веер из птичьих перьев, настолько ярких, что они выглядели ненастоящими. Будто их нарисовал маленький ребенок, впервые дорвавшийся до кисточки и красок.

В углу притулился небольшой бамбуковый фонтанчик: вода в нем текла по капле, и этот тихий звук странным образом не мешал думать, а, наоборот, помогал сосредоточиться на важности принимаемых решений. На отдельном столике выстроились в ряд керамические чашки — каждая со своим характером: одна с трещиной, любовно украшенной золотой нитью, другая с глазурью, переливающейся подобно крылу жука-радужника, третья — грубоватая, слепленная руками, которые привыкли к тяжелой работе, а не к перу или ручке.

Сбоку висела карта, составленная из лоскутов кожи, ткани и даже кусочков бересты. На ней страны обозначались особыми символами, и там, где полагалось находиться столице, красовалась крошечная религиозная пиктограмма. Моря же представляли собой волны, выложенные перламутровой крошкой. Рядом с картой покачивалась ловушка для снов, сплетенная из нитей и перьев: она выглядела так, будто кроме снов ловила еще и случайные мысли, слишком дерзкие, чтобы оставаться на свободе.