Боец заозирался по сторонам, отряхнулся на всякий случай, и следом уставился на него ошалевшими глазами.

— Господин командующий! Вот честное слово, не вру! — заторопился он. — Неделю назад помнил, как писать, а тут словно отрезало! Промеж двух букв заблудился, третий день выйти не могу! Сам не пойму, что за напасть!

— А если с надбавкой к жалованию? — обреченно уточнил командующий.

— Да я бы за бесплатно! Да с дорогой душой! Такому командующему послужить это ж честь на всю жизнь! — боец прижал обе ладони к груди, и раскаяние в нем боролось с облегчением, причем облегчение побеждало. — Но забыл! Хоть режьте, ни одной буквы не помню! К зиме, может, вспомню!

Усердие, с каким солдат забывал грамоту прямо на глазах начальства, тянуло на отдельную награду, и командующий двинулся дальше, к следующему костру. Там сыскался грамотей, зашибший руку бревном, руку предъявили всем скопом, замотанную так основательно, что внутри ее могло не оказаться вовсе. Пятая по счету кучка солдат не удивила уже ничем, грамотных в ней числилось раз-два и обчелся, и оба открещивались от своей учености люто, чуть ли не с обидой, мол, наговаривают, господин, отродясь пером не водили.

Все, конечно, и так понимают, какого рода отчеты предстоит писать, известно это каждому кашевару в лагере, и вешать свой почерк на такие бумаги охотников нет, почерк останется, а дознаватель, между прочим, уже в дороге. Умом он солдат даже понимал, вот только легче от этого не становилось.

Про штатного писаря вспоминать не хотелось, но вспоминалось само, слишком много расходов вместе списали. Только в день знакомства с деревом писарь сбежал с поля первым, командующий видел это собственными глазами, бежал резво, причем целехонький, и даже чернильницу на бегу придерживал.

А вернулся под утро со сломанными пальцами на обеих руках и доложил, что пострадал от гнилохода. Гнилоход за все время не тронул ни единой живой души, зато писарю, выходит, переломал пальцы, да еще на удивление ровно, палец к пальцу, лекарь накладывал лубки и не мог скрыть уважения к работе. Спорить командующий не стал, себе дороже, только запомнил. Писать этот человек теперь не может физически, бумага о непригодности имеется, а бумага в армии сила несокрушимая, он сам эту истину людям годами вдалбливал.

К рыцарям с таким делом можно даже не подходить, эти грамотные поголовно, пишут быстро и складно, депеши отцам улетают через день, и бумага у них своя, не чета казенной. Только здесь главные они, а не он, об этом полезно помнить каждую минуту, и любой из этих отпрысков при желании устроит командующему дома столько хлопот, что хватит до конца службы.