И им не удалось меня успокоить.

Однако я благополучно вернулся домой: доктор очень испугался моего крика.

...Потом однажды я провалился на льду и ничего не сказал моей матери — мне не хотелось расставаться с теплой курткой — и целый день я бегал в мокрых чулках. На другой день закололо в боку, и я начал задыхаться и должен был лежать в постели. Пришел доктор и дал мне выпить что-то вкусное, а мать весь день сидела возле меня и рассказывала сказки. Когда вскоре мне стало лучше, то я понял, что доктор не убивает людей. То же сказала мне и мать. Нет, если долго ходить с мокрыми ногами, то легко может выйти дух и тогда умрешь. И вот теперь я увидел, что отец и мать не хотели моей смерти. Относительно матери я узнал наверно: она неотлучно целый день сидела возле меня. Отец же дежурил около меня ночью, чего я не знал.

...Осенью мой отец вырыл яму для овощей, чтобы сохранить их на всю зиму свежими. Я стоял возле, но не знал, для чего он это делает, и спросил:

— Кого здесь похоронят?

— Тебя. Ложись сюда! — отвечал отец.

Я посмотрел на него. Он был серьезен. Я улегся туда. Он бросил на меня лопаты две земли. Я лежал совершенно спокойно с открытыми глазами: слез совсем не было.

— Что скажет мать, если тебя больше не будет! Она ведь вовсе не знает, что тебя похоронили. Она будет тебя искать по всей деревне и горько плакать!

После этого я забыл всякие слезы.

Мой отец продолжал спокойно копать: я чувствовал, что мои ноги до колен были под землей. Сейчас песок должен посыпаться мне на глаза. Я их собирался закрыть и готовился к смерти: я думал с удовольствием об этом моменте и радовался тем слезам, которые обо мне будут пролиты.

Но пришла мать; это было досадно. Почему она не могла подождать пять минут!

— Отец, ты большой ребенок, — сказала она, — что ты делаешь с моим мальчиком?

— Я его хороню, — отвечал тот, продолжая спокойно копать.

Тогда я вскочил: все-таки мне приятнее было остаться с моей матерью. И теперь полились слезы: я плакал о моем отце, который должно быть, охотно хотел от меня избавиться.

Теперь наступило время, когда я стал играть в «похороны». Каждый майский жук, каждая муха, каждый червяк не избегали участи быть похороненными. И для меня было праздником, когда однажды наш «Моппи» спокойно издох в своей конуре. Это был «большой» труп. «Моппи» очутился в ящике от сигар и так был там плотно запакован, что о появлении его после смерти нечего было и думать. Мы его закопал под нашим орехом.

Две накрест связанные я палки еще долго указывали для опечаленных его кончиною место его упокоения.