В Эвджилер вышел к вечеру. Городом назвать его сложно было, скорее деревня разросшаяся. Но пара улиц камнем вымощены, и даже постоялый двор имелся. В карманах нашлись несколько монет, а с ними неважно стало — кто такой, откуда. И умыться дали, и поесть, и одежду бойкая дочь хозяина обещала к утру почистить.

— Эй, отец, — осторожно спросил Данстор хозяина, поблагодарив за ужин. — Я тут человек новый, проездом. Скажи-ка, а что за земли на восток отсюда лежат?

— Дак никакие не лежат, — хмыкнул на «отца» мужик, нестарый еще, лет сорока. — Пустошь там, нет ничего. Зверья и то не водится, птицы не летают.

— А до нее было что? И про земли такие — Дассамор — слышал?

— Чудно́е название… Не, не слыхал. Вроде и было что… а вроде и всегда там Пустошь была. Вот же спросил! Никогда о том не думал, а сейчас вроде как память заело. Кто вспомнит-то за давностью лет…

Туманное подозрение расщеперило лапы, легло пауком на сердце.

— Отец, — вкрадчиво спросил он. — А год сейчас, напомни, какой?

— Ну даешь, — глянул недоверчиво мужик. И вдруг понимающе заулыбался. — Беглый, штоль? В лесах отсиживался? Тыща двести пятьдесят третий от начала Империи… Эта, храни боги владыку Нердеса.

Последнее он добавил с сомнением. Видимо, обозначил так свою законопослушность перед незнакомцем, сам в нее не особо веря.

Данстор застыл на месте. Цифры в голове не улеглись, разум отторг. А вот имя императора… Такое нарочно вслух не перепутаешь. Крепка имперская власть, всякий своего правителя знает. И Данстор знал — императора Крондеса. А рождение наследника его, Нердеса, только в этом году всей страной славили.

Двадцать восемь лет. Если заглушить вопящий глас разума, поверить в невозможные слова, то двадцать восемь лет куда-то выпали.

— Хозяин, — на «отца» не решился. — Зеркало есть?..

Трясущимися руками принял потемневший от времени серебряный овал в рамке. Двадцать восемь лет да двадцать своих прожитых. Глянул.

Шрам слева усох, скукожился побелевшей бечевой. Вчера только был уродливой розовой жирной гусеницей. Межбровье прорезала глубокая морщина, разгладил пальцами — не вышло. Не юноша, не старик, а будто по-своему это время прожил. Мужчина, скорее, лет тридцать-тридцать пять. И глаза почернели, будто навеки последнее запомнившееся видение в них застыло.

Всмотрелся пристальнее в эту черноту и враз обрушились видения, одно другого ужаснее. Вроде свои воспоминания, а вроде и не сам это все творил, будто со стороны наблюдал. Вот когтистая Тьма за спиной, а вот уже внутри него, заполняет всего без остатка, вышвыривает ненужное — человечью душу. Та вопит, летит следом, не желает с насиженным гнездом расставаться.