Куда делся Горин? Почему он не встал под лампу? И почему я сам теперь не вижу ее? Не могу погрузиться во внутренний мир?

— Сидеть! — рявкнула менталистка, когда папа и Вася попытались встать, чтобы мне помочь. Мама в этот момент прижимала к себе Лизу.

Брат с отцом послушно вернулись на диван, и Фортуна расхохоталась. Ее голос уже не был приятным, она злилась, она пребывала в бешенстве.

— Я все-таки заберу это, — Фортуна подошла ко мне, наклонилась и стащила с моей безвольной руки пирамидку.

А я лежал и проклинал себя за то, что позволил боли и страху взять надо мной верх. Проклинал, понимал, что поддался на чужую уловку, но все равно не мог ничего сделать! А еще Борис куда-то пропал… Я что, совсем один?

— Это безумие, — я услышал голос отца. — Неужели твой артефакт стоит всех этих смертей и всей боли?

— Старый осел, — процедила девушка. Словно выплюнула каждое слово. — Ты не слышал? Так я повторю тебе! Это орихалк. Последний элемент философского камня. Чинтамани, как его называли в Индии. Часть могущественного артефакта, дающего бессмертие. Способного зажечь искру игига в каждом человеке! Даже слабом и никчемном! В любом!

— Но зачем он тебе, если ты и так обладаешь искрой? — вновь спросил папа.

Я понял, что он отвлекает полоумную менталистку. Перетягивает на себя ее внимание, чтобы дать мне возможность собраться и победить страх, поддерживаемый иллюзией жаркого пламени.

«Его нет, — вдруг еле слышно сказал Борис. Как будто бы говорил откуда-то из-за стены. — Нет никакого огня, подумай. Никто ведь, кроме тебя, его не видит. А даже если б он был…»

«Это не повод оставить родных в опасности», — неожиданно зло сказал я, попытавшись сжать кулаки. Увы, ничего не вышло. Я не мог пошевелиться.

«Она что-то сделала, Дим, — вновь послышался голос Горина. — Я почему-то теперь не могу занять твое место. Я тут один в комнате, и лампа пропала. Я… не знаю, но мне кажется, что это из-за твоего страха. Он что-то блокирует, и твое тело не слушается. И душа тоже. Я тебя даже не вижу. Эта сволочь, сама того не осознавая, перекрыла мне кислород. И я боюсь, что это может плохо закончиться…»

Мне стало жутко стыдно за то, что не справился. За то, что подвел Бориса. Отца. Маму. Василька с Лизой. Они рассчитывали на меня, а я испугался подлой манипуляции со стороны менталистки. Нет, даже не испугался — забыл! Забыл, как уже поборол этот страх тогда, на кладбище, у могилы Оли. Фортуна не знала про это, а я вот теперь был уверен, что точно все смогу!

Неожиданно передо мной появился образ сестренки. Не в голове, а словно вживую — прямо здесь, в гостиной, объятой фальшивым пламенем. Фальшивым, но все равно пригвоздившим меня к полу. Оля шла по этому огненному коридору, и пламя даже не касалось ее. Наоборот, словно бы расступалось в стороны. А она улыбалась и протягивала мне руку.