«Мы обязательно это обсудим, — пообещал я. — А теперь я бы попросил тебя на какое-то время замолкнуть».

«Ты все-таки это серьезно? — притворно расстроился Горин. — Ладно уж, так и быть. Пойду поваляюсь в кровати. Потом не забудь меня снова позвать».

«Не забуду», — я улыбнулся и проводил взглядом этого лысого мужика, волею судеб оказавшегося моим мысленным напарником.

Вот его силуэт еще виден в желтом свете одинокой лампы под потолком, и вот я его только слышу. Он с размаху упал на кровать, подпрыгивая на скрипящем пружинном матрасе.

«Ты знаешь, здесь ведь еще место есть, — послышался его ехидный голос. — И не одно. Так что не удивляйся, если вдруг в твоей голове еще кто-то появится. Но ты не бойся, я его быстренько тут построю. На правах старослужащего».

«Нет уж, — я покачал головой. — Мне одного болтливого капитана хватает».

«Как знаешь», — покладисто ответил Борис.

В этот момент открылась тяжелая бронированная дверь, и я быстро переключился с внутреннего мира на внешний.

— Привет, — сказал я и протянул одинокую красную розу без упаковки, а потом призывно потряс шоколадным батончиком с орехами.

Я снова не рассчитал время и прибежал сильно раньше, а потому мой внезапный визит застиг Ехидну врасплох: на девушке был кое-как натянутый чешуйчатый костюм и… мягкие домашние полусапожки. Причем розовые, создающие вместе с зеленым комбинезоном вырвиглазное сочетание. Смотрелось это причем так мило, что я не удержался от смешка. Ехидна мрачно посмотрела на меня, но потом сама прыснула, осознав всю нелепость картины. Супергероиня в домашнем, этюд в розово-зеленых тонах.

— Пропуск действителен, — она попыталась, нахмурив брови, изобразить строгого постового, но тут же расхохоталась.

Роль марионетки Сирены серьезно подкосила Ехидну, и первое время она меня сторонилась. Как потом объяснила, ей было стыдно. Каждый раз при виде меня она вспоминала тот день: гибель двоих из «Защиты», моих трясущихся от страха родных и Нюхача, спасшего ее ценой собственной жизни. Но я упорно вытаскивал девушку из ямы, твердо пообещав самому себе, что теперь ничто нам не помешает быть вместе по-настоящему. Да, Фортуна, она же Сирена, дурила нам всем мозги, но использовала для этого то, что точно было в каждом из нас. Как раз об этом я и сказал Ехидне, предложив ей попробовать быть чуть больше, нежели друзьями… Самим, без чьего-либо вмешательства.

Я слушал ее часами, терпел срывы и нервные обвинения, был на связи двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. Я таскал ее по театрам и кино, возил в Тверь на речные прогулки, в Санкт-Петербург, в Москву и Казань. Она теперь знала, что я на самом деле Дмитрий Стрижевский, и сопровождала меня уже как Елена Лютова. Так ее звали в обычном мире, не игиговском. Постепенно страх пережитого уходил. Она, наконец, поняла, что надо жить дальше. Как я еще совсем недавно — мне было чем поделиться. И покойная Сирена, каким бы чудовищем она ни была, оказалась права. Нас с Ехидной по-настоящему тянуло друг к другу.