Минуту они молчат. Лазарев смотрит на Валеру, а Валера на Лазарева.

— Вы не обижайтесь на товарища генерал-майора, Валерий Александрович, — вдруг мягко говорит Лазарев, — Старшее поколение чекистов… его уже не переделать. В Сибирь его послали руководить, это перед пенсией. Новые времена, новые веяния… Не вписался. А тут ещё и с ларцом, что Вы в Томске нашли, так вышло… вот и нервничает. Переживает. Чай будете?

— Буду. А что с ларцом-то не так? Генерал же его себе забрал, а меня… на самолёт.

— Э-э-э… Уже знаю. А ларец со слов товарища генерала-майора пустой оказался. Ну как со слов… там ещё свидетели были, Вы же их видели. Ларец был закрыт. Ключа не было. Переместили в Управление. Вызвали специалиста. Открыли. А там пусто. Только вот один конверт и лежал в нём. Письмо. На Ваше имя. Вот почитайте!

И Лазарев подвигает к Валере плотный синеватый конверт на котором каллиграфическим почерком с завитушками написано:

«Милостивому государю майору полиции Валерию Александровичу Шишкину»

Валера отрешённо смотрит на конверт, но думает не о том, что в нём его ждёт, а совершенно о другом:

«Вот как они в той России детей в гимназиях учили каллиграфии, что такой почерк до конца жизни у людей сохранялся? Линейкой что ли их по рукам били? Я вот как курица лапой пишу. Элла, врач, вообще ничего не разобрать. Неужели нельзя повторить учебную методику? Тогда же все так писали, значит есть методика…»

Письмо

Им в кабинет приносят чай. Ароматный, чёрный с лимоном. Валера достает из конверта сложенный вдвое лист бумаги и читает письмо, одновременно отхлебывая горячий чай:

Милостивый государь Валерий Александрович!

Бог весть когда и при каких обстоятельствах Вы читаете это моё послание, но я должен был его Вам написать, дабы не мучать понапрасну с ответами на вопросы, которые я невольно создал для Вас.

Так вот Вам исповедь моя.

Ларец пуст, поелику я перепрятал его содержимое ещё от Павла Петровича в иное место. Какое? Просто помыслите. До сих пор это у Вас получалось на диво. Да, я истоптал грядущее вокруг Вас весьма внимательно и посему смею так утверждать. Как и то, что если я бы я это не сделал, артефакты уже были бы употреблены не во благо. Не Вами конечно. А так сами заключайте что дальше с ними будет.

Употребить силу этих вещей в полной мере до сих пор не смог никто из тех, в ведении которых они когда-либо находились, начиная от самого Иоанна Иерусалимского, их соорудившего. Не смогли или не захотели? Я думаю не захотели и здесь я сужу по себе и по моему благодетелю старцу Феодору Козьмичу, милостью и молитвою которого я был вдохновлён на поиск ответов на вопросы, о сложности которых заранее и не помышлял.