Праведник.

Забытое слово само всплыло из глубины памяти. Праведник — не тот, кто до синяков отбивает поклоны и изнуряет себя постами ради тёплого местечка в Раю. Это человек, которому дана благодать за саму суть его. Тот, кто творит добро просто потому, что по-другому не умеет.

Двадцать лет назад сотник Панкрат убивал именем Церкви. Он вешал, топил и жёг еретиков, искренне веря, что так служит Господу, а потом однажды посмотрел на свои руки и осознал, что они по локоть в крови. Он сдал пост и заживо похоронил себя в этой лесной глуши.

И вот теперь, спустя столько лет, Господь привел к нему этого парня. Показал человека, внутри которого горит настоящий, живой огонь.

К чему такое знамение именно сейчас?

Тяжёлые мысли прервал далёкий собачий лай. Во тьме, над мёрзлым трактом, заплясали огоньки факелов. Всадники ехали быстро, не жалея лошадей — так гонят только те, за кем по пятам идёт сама смерть, или кому позарез нужно успеть до срока. Панкрат неспеша вытянул топор из колоды и шагнул навстречу незваным гостям.

Сани с хрустом затормозили у ворот. С облучка спрыгнул плечистый мужик в добротном тулупе, а следом на снег опустились ещё двое при оружии. Воинскую выправку было не скрыть даже под толстой зимней одеждой — Панкрат с первого взгляда признал в них бывалых служивых.

— Кто такие? — спросил Панкрат, останавливаясь в трёх шагах и не опуская топора.

Старший чуть склонил голову:

— Анатолий Ломов, капитан городской стражи. От Александра Веверина.

Панкрат кивнул. Сашка предупреждал, что привезут сестру Мишки. Заблудшую душу.

— Где она?

Стражники Ломова откинули рогожу, и из саней выбралась бледная, изможденная девка. Выбралась сама, без чужой помощи, твердо встав на ноги. Кутаясь в овчинный тулуп, она исподлобья сверлила священника колючим взглядом загнанного волчонка, который в любую секунду ждет удара. Панкрат сразу приметил синяки от веревок на ее запястьях.

— Пойдём, — коротко бросил Панкрат и, не оглядываясь, зашагал к келье.

Когда они пришли, Панкрат отворил дверь, пропустил девку в келью.

Она остановилась у самого порога, словно наткнувшись на невидимую стену.

На узкой кровати, укрытый по самый подбородок овчиной, мирно спал Мишка. Сперва на лице наемницы мелькнуло недоверие — будто она боялась, что всё это лишь жестокий морок. Затем губы задрожали, выговаривая родное имя, и девка медленно осела на пол, закрыв лицо руками.

Она плакала совершенно беззвучно, выдавая себя лишь дрожащими плечами. Панкрат узнал профессиональную привычку душегубов — не издавать ни звука, даже когда весь твой мир рушится на куски.