Она боялась тишины. Тишина была дырой в ее броне, куда сразу же проваливались страх и вопросы, на которые не было ответов. Потому она и летела в Сидней. Билет через неделю после Нового года был ее спасением. Там был Марк, австралиец с ясными голубыми глазами и обещанием простой, солнечной жизни у океана. Там будет новый, красивый, громкий шум – на другом языке. А пока нужно было пережить главный, самый оглушительный шум года – Праздник Весны в Шанхае, в родительской квартире в переулке Волунсян.

Ее встречали как героиню, сбежавшую на час с передовой. «Айлин! Наконец-то! Ой, как ты похудела! Работа, наверное, адская? А про Сидней рассказывай!» – голоса матери, тетушек, соседок сливались в один пронзительный фон. Телевизор орал гала-концертом. На кухне гремела посуда. За окном, не умолкая, трещали хлопушки. Это был шум любви, шум семьи, шум традиции. И он душил ее.

Она улыбалась, кивала, показывала на телефоне фотографии Марка и Сиднейской оперы. Внутри же ее сверлила мысль: «Я не могу дышать. Я хочу тишины. Я сбегу». Побег был запланирован на вечер – встреча с бывшими однокурсниками в модном баре на Синьтяньди. Там будет громкая музыка, коктейли, смех. Идеальный буфер между шумом семейным и шумом будущим.

Но вселенная, казалось, решила сыграть с ней злую шутку. Ровно в шесть вечера, когда она уже натягивала куртку, свет в квартире, во всем переулке, во всем квартале мигнул и погас. Наступила не просто темнота. Наступила тишина. Оглушительная, абсолютная, физическая.

Сначала это был вакуум. Прекратился гул холодильника, вентиляторов, телевизора. С улицы перестали доноситься звуки машин, светофоры тоже не работали. Даже петарды смолкли, будто испугавшись этой внезапной паузы в мироздании. А потом тишину стали заполнять иные звуки. Те, что всегда были тут, под слоем цивилизации. Скрип половиц в старой квартире. Завывание ветра в щели рамы. Собственное громкое, неровное дыхание. И тихий, испуганный возглас матери из кухни: «Опять эти линии! Каждый год перед праздником!»

Паника, липкая и холодная, подкатила к горлу Айлин. Не из-за темноты. Из-за этой тишины. Она на ощупь нашла в сумочке наушники, судорожно сунула их в уши, нажала на телефоне кнопку воспроизведения. Мертвый экран. Батарея села окончательно. Она была отрезана. Заперта в тишине, с самой собой.

«Айлин?» – позвал отец из гостиной. Его голос в тишине звучал иначе – глубже, ближе. «Сиди на месте, не двигайся. Я свечи найду».

Она не смогла сидеть. Ее ноги сами понесли ее на балкон, единственное место, откуда можно было увидеть хоть что-то. Она распахнула дверь. Морозный воздух ударил в лицо. И тогда она увидела.