Весь Шанхай, обычно залитый неоновым ядовитым светом, погрузился во тьму. Не было ни одного огонька, ни одной светящейся рекламы. Только бархатная, густая темнота и небо. Небо, которое она забыла. Не городское, засвеченное рыжей дымкой, а настоящее, зимнее, черное, усыпанное бриллиантами звезд. Их было так много. Они мерцали холодным, чистым светом.

И тишина. Она стояла у парапета, и тишина обволакивала ее, как вода. И вдруг… она начала слышать. Сперва это было похоже на звон в ушах – остаточное эхо отложенного шума. Потом звон рассеялся. И она различила звук. Один. Потом другой.

Где-то далеко, в соседнем переулке, тихо мяукнул кот. Не жалобно, а будто говорил что-то важное в эту ночь. Прямо под балконом, в ветвях голого дерева, щелкнула и просвистела какая-то ночная птица. Со стороны реки донесся низкий, печальный гудок парома, застрявшего в темноте, – звук был таким одиноким и прекрасным, что у Айлин перехватило дыхание. А потом она услышала музыку. Негромкую, живую. Доносилась она, кажется, из дворика через два дома. Кто-то в темноте наигрывал на китайской флейте дицзы грустную, простую мелодию. Ноты висели в морозном воздухе, прозрачные и хрупкие, как сосульки.

Она слушала. Впервые за многие годы она не терпела тишину, а слушала ее. Она поняла, что тишина – это не отсутствие звука. Это пространство. Гигантский, темный зал, в котором каждый истинный звук – звезды, кот, флейта, ее собственное сердце – обретал невероятную ясность и ценность.

За ее спиной послышался мягкий свет. Отец зажег старую керосиновую лампу, ту самую, что хранилась на случай таких происшествий со времен ее детства. Теплый, живой свет заплясал на стенах.

«Красиво, да? – тихо сказал отец, выходя на балкон. – Как в старые времена. Весь город засыпает».

«Он не спит, – прошептала Айлин, не отрывая взгляда от звезд. – Он… слушает».

Они стояли молча. Отец, обычно немногословный и погруженный в чтение газет, сейчас казался другим – спокойным, укорененным в этой внезапно наступившей древней ночи.

«Когда я был маленьким, – начал он негромко, – такие отключения были часто. Мы сидели при свечах, мать рассказывала истории. Без телевизора. Без всего. И это было… хорошо».

«А тебе не было страшно? От этой тишины?» – спросила Айлин.

«Страшно? Нет. Это была не тишина одиночества. Это была тишина семьи. Тишина, в которой слышно, как твой брат дышит во сне. Как угольки в печке потрескивают. Тишина – это ведь как холст, Айлин. На ней можно нарисовать что угодно. Страх. Или покой», – сказал отец.

Холст. Слово отозвалось в ней эхом. Она была дизайнером. Она создавала визуальный шум – баннеры, логотипы, айдентику, которые должны были кричать в общей толпе. А когда в последний раз она рисовала что-то просто для себя? Не для портфолио, не для лайков? Она не помнила.