Еще бы ему не волноваться! Да, слетали собачки. Да, вернулись живыми и вроде бы невредимыми. Но они никому не могли рассказать, как им там пришлось. Может, непреодолимо страшно и тяжело? Может, невыносимо? С ума сводяще? Но всякий раз старлей Гагарин отвечал: самочувствие отличное, полет нормальный.

А через двенадцать минут после старта корабль отделился от третьей ступени и вышел на орбиту. Королев бросил микрофон и встал. Все вокруг, и в пультовой, и в гостевой, и в коридоре, зашумели, стали хлопать друг дружку по плечу, смеяться. Кто-то подскочил к ЭсПэ: «Разрешите ура – тихонечко, вполголоса». Ох, какое лицо тогда стало у Главного! «Какое тебе еще ура!» – так и цыкнул он. А сам прошел в комнату телеметристов, бросил баллистикам:

– Посчитайте мне быстренько параметры орбиты.

Владику первому удалось расслышать задание Главного, он схватил логарифмическую линейку. Задачка была легкая, на уровне третьего курса. Время работы двигателей. Скорость изделия. Подставляем. И еще раз перепроверим, что-то получается слишком много… Он подошел к Королеву:

– Сергей Павлович, двигатели работали дольше запланированного, в итоге скорость изделия к моменту их выключения превысила расчетную на двадцать пять метров в секунду…

– Результат?! – не слушая его, прорычал Королев.

– Перигей орбиты будет с превышением расчетного более чем на восемьдесят километров. Вместо двухсот тридцати пяти километров – более трехсот двадцати.

Лицо Главного конструктора посерело. Владик спросил:

– Прикинуть, через какое время корабль приземлится за счет естественного торможения в атмосфере? – это был его конек. Его тема.

Их диалог слышали. В толпе главных конструкторов и их замов кто-то присвистнул. Раздались реплики:

– Получится суток пятьдесят полета, не меньше.

– Никакого естественного торможения не получится.

– Если тормозная установка не сработает, это значит, что…

– Будет у нас пленник орбиты.

И тут Главный конструктор жестко оборвал все разговоры:

– Тормозная установка СРАБОТАЕТ, – и обратился к ее главному конструктору Исаеву почти ласково: – Вы согласны, Алексей Михайлович?

– Конечно, Сергей Павлович, – легким тоном, даже излишне легким, откликнулся Исаев.

А Гагарин в то время ни о чем таком не ведал. Никто его ни о каких нерасчетных режимах, разумеется, не информировал. И Гагарин – летел.

И у него имелось еще два верных шанса погибнуть за те неполные два часа на орбите. Но об этом Королев узнает только на следующий день и в личном разговоре с Гагариным посоветует тому в своих официальных (но совершенно секретных!) докладах о происшествиях сообщить, однако в общении с товарищами-космонавтами на них не напирать, чтобы не пугать следующих. Не говоря, конечно, об общении с публикой и журналистами, для которых полет проходил в полном соответствии с заданной программой. В результате даже Иноземцев доподлинно узнает о происходившем на орбите в силу советской мании к секретности только через пятьдесят лет.