если дождливо. Иногда он тайком от всех садился за учебники и снова твердил неповоротливые, угловатые термины, которые с трудом помещались у него в голове. Может, когда придет осень, Алесь Сулавко и не станет первым учеником, но и хлопать глазами, как дурак, тоже больше не придется. О Валюше он вовсе не думал. Чудь, предлагая партию в шашки, его обманула: он выиграл, но важное, дорогое, хранящееся под самым сердцем воспоминание все равно пропало. Теперь поход в гости к однокласснице и компот с вишнями потерял все свое очарование. Зато с отчимом стало полегче. Когда тот приезжал на выходные в «Краснополье», Алесь на самой большой сковороде жарил яичницу на троих: себе, Данику и Родиону Григорьевичу. Они ели все вместе, за одним столом, немного говорили и, в особенно хорошие дни, могли пошутить и посмеяться. Как-то раз Алесь настолько разговорился, что даже рассказал про Яблоневое, бабушку и оставленного у чужих людей котика Кощейку. — Чего же ты сразу не сказал? — огорчился отчим. — Я кошек очень люблю. У нас их в цеху знаешь, сколько живет? — Не подумал. Ну, ничего, Кощейка старый, ему было бы трудно на новое место переезжать. — Сына, а, может, котенка возьмем? Мыши ночью так шуршат, что я спать не могу. Алесь смутился: впервые Родион Григорьевич назвал его так. Про себя он решил, что называть чужого человека отцом все равно не будет. Папка у него есть, в Яблоневом похоронен. «Дяди Роди» будет пока вполне достаточно. На следующий день Алесь принес от бабки Акулины двух котят: рыжего бандита и нежную трехцветную девочку с розовым носом. — Ты, дядь Родь, не смотри, что их два, — успокоил Алесь. — Рыжего себе Даник хочет забрать. Отчим рассеянно кивнул. Он удивительно аккуратно подхватил на руки трехцветную кошечку. Та прижалась к грубым, жилистым лапищам рабочего человека и замурчала, жмуря глаза. * * * В июле труппа молодежного театра вернулась в Горький. В августе Станислав Генрихович собирался взять новую пьесу и возобновить репетиции. У них не было телефона Даника, но худрук через третьи руки смог узнать, что его младший актер гостит в «Краснополье» у друга. Родион Григорьевич, ворча, положил на стол увесистый конверт из коричневой бумаги. Отчим Алеся явно подозревал, что их всех ждут нехорошие вести: ну кто стал бы писать такое длинное письмо тринадцатилетнему мальчишке, который балуется пьесками? Наверняка он чем-то провинился! Почти весь конверт занимал отпечатанный на машинке новый сценарий. Поля пестрели карандашными пометками, и Даник узнал нервный,