— Друг твой? — поинтересовался я. — Так ты, выходит, изменщица, Эля?

Эльвира посмотрела на меня так, будто я спросил, не доводилось ли ей в прошлом послужить французской королевой. Или даже профурсеткой.

— Дурак ты, Корнеев! Это сослуживец. Толковый и очень порядочный сотрудник! А порядочность в нашем деле, да еще в Москве, это, чтоб ты знал, гораздо надёжнее самой близкой дружбы!

— Цинично рассуждаешь, душа моя! — укорил я любимую, невольно примерив её слова на себя и на свою столичную карьеру прошлого бытия.

— Зато честно! — прагматичная прокурорша не стала терять время на погружение в сентиментальность.

Она поднялась, взяла с холодильника записную книжку в потёртой коленкоровой обложке и начала её листать. Я видел, что вставая, моя любимая женщина двигалась осторожнее обычного. Не потому, что стала слабее с беременностью. Просто живот уже мешал ей жить так, как она привыкла прежде. Матёрой волчице с таким характером, как у Эльвиры, с подобного рода обстоятельством, разумеется, мириться не хотелось. Но зреющие материнские инстинкты срабатывали безукоризненно и она была вынуждена их учитывать. Женская природа в таких делах над характером и амбициями чаще всего главенствует. Ей, природе этой, что прокурорша из Москвы, что доярка из совхоза «Путь коммунизма» — всё едино.

— Слава богу, есть! — удовлетворённо воскликнула Эльвира. — Нашла! Думала, что в другом блокноте. Который в рабочем столе остался.

— Что нашла? Кого? — придвинулся я ближе.

— Того, кто тебе сейчас нужен. Только ты не обольщайся раньше времени!

— Я и не обольщаюсь, душа моя. Я в твоём присутствии, если что и испытываю, то только лишь смирение и любовь бескрайнюю! — попытался заглянуть я в разворот записной книжки.

— Не наглей! — деловито одёрнула меня любимая, но всё еще остающаяся профессионалом женщина.

Она поднялась и двинулась к двери. Я пошел следом.

Телефон с обычным наборным диском с дырками под пальцы, находился в коридоре, на полке под зеркалом. Подойдя к нему, Эльвира сняла трубку и, набрав «ноль-девять», назвала московский номер. С телефонисткой говорила она без суеты. Не как гражданская барышня, которая звонит старому знакомому и заранее улыбается в трубку, а как человек государственный, привыкший распоряжаться словами экономно.

Какое-то время пришлось подождать соединения. В такие минуты советская телефонная связь особенно наглядно напоминала отдельным попаданцам, что теперь они живут не просто в государстве, а в государстве плановом. Где даже голос человека может продвигаться к Москве не только по проводам и бездушным коммутаторам, но и через невидимых тёток. А, значит, через чью-то благосклонность. От наличия, либо отсутствия которой может напрямую зависеть, переговоришь ты с нужным тебе человеком или нет.