Память не отпускала нас.
Я поговорил с Никой, чтобы не оставлять маму одну, и уговорил посидеть с нами Степана. Так и сменяли друг друга, сидя в ее комнате до утра. Никто не хотел спать.
Телефон звонил каждый час. Я отвечал, разговаривал, приглашал на похороны и отключался. Но запоминал тех, кто звонил — за такое внимание в нашу сторону я обязательно в будущем воздам. Для меня каждый из этих людей стал чуть ближе, пусть я с ними раньше не общался.
Удивительно, что позвонили даже Слава Липов и Алиса. Слава сказал, что на похороны у него попасть не получится, но звонил он точно не злорадствовать, и соболезнования принес искренние, как и Алиса. Та даже спросила, уместно ли будет появиться. Я ответил, что если хочет, пусть приходит.
Временами прорывало на плач то сестру, то брата, то маму. Я сам считал, что рыдать ни в коем случае не стану, но с прогнозом поспешил.
— Айдар! — раздался в трубке взволнованный голос двоюродной тетки со стороны матери. — Айдарушка, горе какое…
И тогда меня прорвало. Я разрыдался, как ребенок — попытался успокоиться, но обнаружил себя спустя минуту, сидящим у стены и до крови прикусившим костяшку кулака.
— Ты слышишь меня, милый?.. — Раздавался потускневший голос этой доброй женщины. — Прими наши соболезнования.
На следующий день на учебу никто из нас не пошел — мы слонялись по дому, как приведения, залипали, смотря в стену.
К вечеру на черном катафалке привезли тело.
Михаил с телом не приехал, на звонок не ответил и не перезвонил.
Глава 32
Лакированный черный ящик занесли, поставили в гостиной, на стулья.
— Что все-таки с ним случилось? — спросил я у носильщиков, но те ожидаемо пожали плечами.
— Обращайтесь в больницу, где его проверяли, либо к своему целителю, если у вас такой есть. Обычно они вместе с врачами и осматривают тело.
Когда гроб открыли, родные снова ударились в плач, да и я пустил слезу.
Отец лежал в костюме, грустный, серый и какой-то маленький. Совсем не как в жизни. Будто не отец, а восковая кукла. А когда я коснулся его ладони, то мертвенный холод остался на моих пальцах еще минут на пятнадцать.
Я смотрел и не узнавал. Они хотят сказать, что это — папа? Это не он, это человеческий тубус, из которого вытряхнули все потроха и выдали нам.
На глаза навернулись слезы.
— Коснитесь его ботинка, подержите за ботинок, — шептала мама. — Это поможет вам не бояться отца. И… принять.
Гроб стоял в гостиной до следующего обеда. Прислуга сновала по дому безмолвная и незаметная — готовили поминальный обед.
За три часа до похорон в дом принялись прибывать те, кто решил почтить память отца. Тут уже стало ясно, кто списал наш род со счетов.