Шарль Малакар поднялся из кресла, уверенно, словно был зряч, взял со стола стакан с чаем и вернулся обратно.

— К счастью, мало кто заподозрит в слепом старике сиятельного, — усмехнулся он.

— Когда это началось?

— Ты все пропустил?

— Можно и так сказать.

Рисовальщик понимающе усмехнулся.

— Я чувствую, ты изменился, Лео. Что за дрянь ты употребляешь, морфий?

— Морфий, — подтвердил я.

— И, судя по сумбуру в мыслях, не колешься уже несколько дней?

— Я не кололся, Шарль!

— А я император Климент! — язвительно рассмеялся старик.

— Просто больше месяца провалялся в больнице. Морфий давали для снятия боли.

Шарль кивнул.

— Тогда все ясно. — Он немного помолчал, потом все же решил ответить на мой вопрос: — Началось это, Лео, со смертью императрицы. В «Атлантическом телеграфе» вышла статья под заголовком «Последняя сиятельная империи», и хоть там больше восхваляли Викторию, красным пунктиром прошла мысль, что время сиятельных ушло.

— Ты не читаешь газет.

— Я слепой, но не глухой! Я все слышу. И посуди сам: Климент привечал сиятельных, за время его правления они нажили себе множество врагов. Виктория избавлялась от наследия супруга, но являлась гарантом стабильности сама по себе. Ну а теперь, поверь мне на слово, прольется кровь. Старая аристократия ненавидит сиятельных, механисты считают их пережитком прошлого, а остальные попросту желают запустить руку в чужой карман.

Я приподнялся с кровати, оглядел погруженную в темноту комнату с пляшущими на потолке тенями и предложил:

— Хочешь отсюда переехать?

— Нет, Лео. Не хочу, — отказался старик и спросил: — Зачем пожаловал? Что надо вытащить из твоей памяти на этот раз?

— Человека.

— Ну хоть так! — хрипло рассмеялся старик, откашлялся и подошел к мольберту. — Сосредоточься, Лео. Сегодня у тебя в голове даже не каша, а самый натуральный студень.

Я улегся обратно на кровать и постарался восстановить в памяти нашу случайную встречу с Шоном Линчем в вестибюле отеля. Но голова была тяжелой, мысли путались, и сосредоточиться на лице рыжего ирландца никак не получалось. На границе сознания клубились непонятные образы, Шарль ругался, сминал листы и кидал их в корзину.

— Выпей чаю, Лео! — предложил он наконец. — Я заварил свой собственный сбор. Тебе понравится.

Отказываться я не стал. Мы с рисовальщиком посидели и поболтали о какой-то ерунде, а потом Шарль подтянул к себе чистый лист и несколькими скупыми движениями набросал портрет Линча.

— Извини, Лео. Это все, что я смог вытащить у тебя из головы. Завязывай с морфием.

Я осветил лист керосиновой лампой и присвистнул. На этот раз слепой рисовальщик превзошел сам себя: редкие карандашные черточки удивительным образом складывались в знакомое лицо. Именно этого человека я видел у стойки портье в тот злополучный день.