— Заткнись, — рявкнул сержант Дюмон, шедший сбоку колонны. Голос как наждак по металлу. — Экономь воздух.
Колонна молчала. Только хруст подошв по соли, звон железа, тяжёлое дыхание. Иногда кашель. Иногда чей-то мат, сдавленный и короткий. Дюбуа смотрел вперёд, туда, где горизонт плавился в мареве, где небо и земля сливались в одно белёсое марево. Там, за этим маревом, была взлётная полоса, ангары, палатки, вода в цистернах, тень. Но это было далеко. А здесь было только солнце, песок и шаг за шагом.
Он не думал ни о чём. Голова была пустой, как и положено на марше. Думать — значит уставать быстрее. Надо было просто идти. Ставить ногу, переносить вес, ставить другую ногу. Считать шаги, если хочется. Или не считать. Смотреть в спину впереди идущего. Дышать. Терпеть. Это он умел.
В России его звали по-другому. Там было другое имя, другая жизнь, другие причины просыпаться по утрам. Но Россия осталась за спиной, за границей, за прошлым, которое он вырезал из себя, как гнилое мясо. Теперь он был Пьер Дюбуа. Легионер. Второй класс. Второй ПВ, третья рота, два РЕП. Парашютист. Рядовой. Солдат. Шрам — потому что шрам через всю правую скулу, от виска до подбородка, белый, неровный, старый. Никто не спрашивал, откуда. В Легионе не спрашивали.
Лебланк упал в четыре тридцать. Осел на колени, потом завалился набок, рюкзак утянул его на спину. Лежал и хрипел, как рыба на берегу. Колонна не остановилась. Бернар кивнул двоим из арьергарда, те подняли Лебланка, сняли рюкзак, распределили между собой. Сам Лебланк шёл теперь между ними, держась за их ремни, волоча ноги. Его вырвало через пять минут — желчью и водой. Лицо стало серым.
— Довести, — сказал Дюмон. — До лагеря.
— Так точно, — ответил один из арьергардников, капрал-шеф Сантос, бразилец с мёртвыми глазами.
Дюбуа шёл дальше. Его это не касалось. Лебланк был не из его отделения. Если помрёт — подохнет по собственной глупости. Если выживет — запомнит урок. Легион был прост и понятен, как удар в челюсть.
Лагерь появился в шесть десять. Сначала антенны на фоне неба, потом колючая проволока, потом ангары и палатки, серо-песочные, сливающиеся с землёй. Часовые на вышках. Две БМП у ворот. Триколор на флагштоке, обвисший без ветра. Колонна дошла до КПП, остановилась, построилась. Лейтенант Моро принял доклад, осмотрел строй, кивнул.
— Отбой. Осмотр оружия через час. Ужин в семь.
Строй рассыпался. Легионеры поплелись к палаткам, оставляя на песке мокрые следы пота. Дюбуа скинул рюкзак у своей койки, поставил автомат к стенке, снял разгрузку. Вся одежда была мокрой, от тела шёл кислый запах. Руки тряслись — обезвоживание. Пальцы разжимались с трудом. Выпил остатки из фляги, рухнул на койку. Закрыл глаза. Темнота накатила сразу, густая и вязкая.