— Спасибо. Будешь писать ей, тоже передавай.

— И тебе даже не интересно, как она там живёт?

— А почему это должно быть мне интересно?

— Ну, так ведь сплетни ходят, что ты с ней спал…

Вот оно что!

— Сплетни ходят, что я спал со всеми девчонками, которые когда-либо заходили ко мне в гости: и с Любкой, и с Кочкиной, и с Муртазаевой, и с Риммкой, и с тобой, кстати. Просто половой гигант какой-то! — скривился я в ухмылке.

— Ну, про Раечку-то это вряд ли сплетни…

— Да кому какое дело? Завидуешь, что ли? Так приходи ко мне в субботу, когда я баню буду топить, чтобы зависти не осталось.

— Не знала, что ты такой наглый! — гордо вскинув голову, «уточкой» двинулась Ирина в девчоночью спальню.

Любопытно, что этот довольно резкий разговор никак не отразился на её отношении ко мне. И на моём к ней, впрочем, тоже. Это в «первой жизни» я в это время вздыхал по ней, а теперь, помня о том, что мы дружили несколько десятилетий, просто стремлюсь сохранить ровные отношения.

Совсем другое — с Непряхиной. Сейчас наши отношения немного теплее, чем были в моей «первой молодости». Никакой имитации влюблённости и особых знаков внимания, я, разумеется, не допускаю. Мне просто приятно с ней общаться. Как такое называет всё та же Черникова, мы с Наташей «подружки». Поболтать вечером в «учебке», побеситься в леске с тыльной стороны школы по свежевыпавшему снегу… Молодой организм требует время от времени выплёскивать физическую энергию, и эти догонялки по сугробам и игра в снежки вовсе не вызывают старческого брюзжания о «щенячьей возне», а даже доставляют некоторое удовольствие.

Вот мы в очередной раз и побегали между берёзками, чистейший снег возле которых освещался только далёкими фонарями и включёнными в пацанской спальне лампочками. Запыхавшись, остановились у какой-то берёзки.

— Всё-таки догнал, — засмеялся я, схватив Непряхину, прислонившуюся спиной к деревцу, за плечи.

На её щеках от морозчика играет румянец, на выбившихся из-под шапки прядях светлых волос искрятся снежинки, глаза смеются. Не знаю, что на меня нашло, но я на эмоциональном подъёме чмокнул её в нос.

И вдруг Наташа как будто сдулась. Улыбка исчезла, взгляд опустился вниз, плечи как-то поникли.

— Не делай так больше. Ладно?

— Я тебя обидел?

— Нет, но не нужно больше так делать. Я же знаю, что у тебя есть девчонка, а я нужна тебе просто как игрушка. Не хочу ею быть.

— Игрушки такими красивыми и умными не бывают!

— Нет, Миша. Даже говорить так не надо. Пойдём лучше в интернат и забудем про всё это. И ты забудешь, и я.

Честное слово, не ожидал такой реакции. И даже тот поцелуй (не в губы, не в глаза, не в щёчку, а просто в нос) воспринимал как продолжение предыдущего дурачества. К чему он мог нас обязывать, с точки зрения взрослого человека? Да ни к чему! Только я забыл, что имею дело вовсе не со взрослым человеком, а с, по сути, ребёнком. Дурак старый!