Симона взяла все бытовые обязанности на себя ещё в самые первые дни, а когда Кинело сказал, что она моя слуга, то я перестал ей мешать в бытовых вопросах.

— Может, тебе дать доступ к моему антрестазису, чтобы ты понимала, какие у нас есть продукты? Давай руку, я всё сделаю.

Девушка дала мне руку, и я передал ей доступ к своему подпространству. Это делать нежелательно из соображений сохранности вещей и денег, но Симоне я доверял — всё-таки она слуга.

— Будет работать в радиусе пятидесяти метров. И… не надо там прибираться, а то я ничего не найду.

Когда я уходил из Генезиса, в моём антрестазисе был полный порядок, но постепенно там начался бардак. Одежда перевернута, еда лежит вразнобой, а всякая мелочёвка и вовсе валяется на полу.

— Будут пожелания, что приготовить?

— Мне без разницы. Кстати, музыку любишь?

— Нет, не люблю. Я не понимаю, чем она хороша. Танцы и музыка для меня — глупое времяпровождение, я не могу тратить время на подобные глупости.

Мой внутренний музыкант загорелся азартом от этих слов.

— Представь, что у тебя полно времени, и ничего делать не надо. Допустим, я освободил тебя от обязанностей слуги, и ты стала вольна делать всё, что захочешь.

— Я не могу себе это представить. Если ты меня освободишь, то, по приказу господина Кинело, я сразу же должна себя убить. Этот приказ — единственное, что стоит выше тебя, Майто.

Она говорила так спокойно, как будто всё это и не про неё вовсе. Даже боюсь предположить, что же её заставляло так усердно служить…

— А если я прикажу тебе жить для себя и радоваться жизни?

— Жить для себя? Как это?

— Делаешь, что хочешь и когда хочешь.

— Я бы хотела служить своему господину. Больше у меня нет желаний.

Как же с ней странно иногда разговаривать… Но всё-таки надо попытаться её растормошить.

— В каком возрасте ты стала служить Кинело? Кто твои родители?

— Своих родителей я не знаю — господину Кинело я служу с самого рождения.

— Тогда кого ты вообще знаешь, кроме Кинело?

— Мастера, обучавшего меня, а также ещё девятерых его учеников. С ними я провела двадцать лет, и три года назад меня отдали непосредственно господину. Я знаю некоторых его людей, но про них рассказывать не могу.

— А ты дружила с другими учениками своего мастера?

— Нет, но иногда мы общались.

— А хотела бы с ними увидеться? Не скучаешь по ним?

— Нет. Между нами была конкуренция, и каждый из нас часто думал прикончить другого.

— Понятно… Однако, может быть, всё-таки есть что-то, чего тебе хочется?

— Мне хочется называть тебя на «вы». Обращаясь на «ты», я чувствую, будто наношу оскорбление. Мне это тяжело.